ГЛАВА 2. Цена вопроса

МАРАТ

Жанна ушла двадцать минут назад, а я всё сидел за столом и смотрел на дверь, как будто ждал, что она вернётся. Или что войдёт Вера. Или что потолок обрушится и избавит меня от необходимости думать. Потолок не обрушился — он вообще выглядел отвратительно крепким, как и всё в этом здании, которое я купил шесть лет назад и которое теперь принадлежало не мне, а моей жене. Потому что я, гений стратегического мышления, переписал всё на Веру. Всё — конторы, счета, доли, договоры, акции, недвижимость, землю и даже те три парковочных места на подземном уровне, за которые я торговался полгода. Тогда это казалось красивым жестом: любимая женщина, доверие, семья, и что вообще может пойти не так, когда ты любишь и тебя любят. Сейчас это казалось самым идиотским решением в моей жизни — а конкуренция за это звание, поверьте, в моей биографии жёсткая. Я мог бы написать книгу «Как потерять всё, имея всё» — и она стала бы самой покупаемой.

На столе остался стакан — Жаннин. На краю — след от её помады, бледно-розовый, почти невидимый. Я смотрел на этот след и думал о том, что у Веры помада всегда тёмная, почти бордовая, и следы от неё — на чашках, на салфетках, один раз на воротнике моей рубашки — выглядят как печати. Как штампы в паспорте: «Собственность Веры Светлояровой. Не трогать. При обнаружении — вернуть хозяйке». Я был этой собственностью двенадцать лет. И, видимо, настолько к этому привык, что решил проверить: а что будет, если собственность взбунтуется? Ну вот — проверил. Ничего хорошего.

Встал, подошёл к окну. За стеклом — Нева, припорошённая первым серьёзным снегом, и строительный кран на том берегу, замерший, как часовой. Питер в декабре всегда напоминал мне чёрно-белую фотографию, на которой кто-то забыл добавить цвет. Серое небо, серая вода, серые дома — и только огни витрин разбавляли этот монохром, но до витрин мне сейчас дела не было. Я смотрел на Неву и думал о Вере — о том, как мы гуляли здесь в первый год, когда я снял эту контору и таскал её сюда хвастаться: смотри, Вер, моё. Наше. Она тогда обошла весь этаж, потрогала стены, заглянула в каждый угол и сказала: «Стены кривые, пол скрипит, но вид хороший. Сойдёт». И я был счастлив, потому что «сойдёт» из уст Веры — это высшая степень одобрения. Другие получают «неплохо» или «молодец» — я получил «сойдёт», и этого мне хватило на год вперёд.

Телефон зазвонил — экран высветил «Конюхов». Я выдохнул, потёр виски и взял трубку. Фёдор Михайлович Конюхов — мой партнёр, мой друг ещё с тех времён, когда мы оба носили кожаные куртки, стригли волосы под тройку и решали вопросы не в переговорных с минеральной водой и проектором, а во дворах, где минеральной водой считалась водопроводная, а проектором — кулак. Федя знал меня лучше, чем я сам, видел меня в таких состояниях, в которых даже Вера не видела, и именно поэтому его звонок в такой момент означал одно: он уже всё понял.

— Ты ещё жив?

— Жив. Пока.

— «Пока» — это обнадёживает. Через час совет директоров, а у тебя лицо, как у кота, который нагадил в хозяйские тапки и теперь прячется под кроватью. Я тебя из приёмной видел через стеклянную стену.

Я потёр переносицу. Федя всегда говорил то, что другие боялись произнести вслух, и делал это с таким невозмутимым спокойствием, словно обсуждал прогноз погоды или меню на обед.

— Приходи. Только без нотаций.

— Без нотаций я не умею. Это как просить рыбу не плавать. Но попробую.

Через три минуты Конюхов сидел напротив, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах незажжённую сигарету — он бросил курить два года назад, когда жена забеременела, но сигареты носил с собой, как талисман. Или как напоминание о том, что бросать можно что угодно — курить, пить, воровать, — но не дело. И не друзей. Хотя друзей у нас с ним, по совести говоря, и не осталось — те, что были в девяностых, частью сели, частью легли, а остальные стали такими уважаемыми людьми, что забыли, откуда вышли.

— Рассказывай.

Я молчал. Что рассказывать? Что я — женатый мужик, миллиардер, человек, которого уважают и побаиваются от Петербурга до Тюмени, — ведёт себя как шестнадцатилетний идиот, которого гормоны лишили остатков рассудка? Что у меня любовница — стюардесса, которая моложе меня на десять лет, у которой в голове ветер и романтические фильмы, а в глазах — надежда, которую я не имею права ей давать, но даю, потому что мне нравится, как она на меня смотрит? Что я предаю женщину, ради которой когда-то готов был на всё — буквально на всё, включая те вещи, за которые дают срок?

— Федь, я вляпался.

Конюхов перестал крутить сигарету и посмотрел на меня. Без осуждения, без злости — с тем выражением, которое я видел у него только дважды в жизни: когда его первую жену увезла скорая с подозрением на инсульт и когда его сын впервые произнёс «папа». Выражение человека, который понимает, что сейчас слова ничего не изменят, но молчать — тоже не вариант, потому что молчание иногда хуже любых слов.

— Жанна?

Я кивнул.

— Давно?

— Три месяца.

Федя покрутил сигарету ещё раз, потом аккуратно положил её на стол — как кладут оружие, когда сдаются.

— Светлояров, ты хоть понимаешь, чем это пахнет? Не духами Жанны — а кое-чем посерьёзнее. Весь бизнес — на Верке. Весь. Акции, доли, недвижка, земля, права на разработку — всё. Если она узнает, если дело дойдёт до развода — мы не просто по миру пойдём, мы в такой минус уйдём, из которого не вылезти. Ты меня слышишь? У меня тоже акции в этом деле, если ты вдруг забыл. У меня семья, жена на шестом месяце, а ты тут романы крутишь.

— Я знаю, Федь.

— Знаешь — и что? Знание без действия — это просто информация. Бесполезная, как прогноз погоды на прошлую неделю. Что ты собираешься делать?

— Заканчивать.

Федя помолчал. Потом встал, подошёл к окну и уставился на Неву — туда же, куда смотрел я десять минут назад. Наверное, в этом кабинете все, кто не знает, что сказать, смотрят на Неву. Она большая, холодная и равнодушная — идеальный собеседник для тех, у кого проблемы.

— Заканчивай сегодня. Не завтра, не на следующей неделе — сегодня. Позвони, скажи, что всё. И возвращайся к жене. Пока есть куда.

Я хотел ответить что-то резкое — мол, не учи жить, я сам разберусь, — но не стал. Потому что Федя говорил не как партнёр, защищающий свои деньги. Он говорил как друг. А друзей у меня — на пальцах одной руки, и с каждым годом пальцев становилось всё меньше.

— А ещё, Марат, — Федя обернулся, и в его голосе я уловил что-то новое, что-то, чего раньше не слышал, — ты бы поговорил с Верой. Не про Жанну — вообще поговорил. Когда вы в последний раз разговаривали? Не «ужин в восемь», а по-настоящему? Сел, посмотрел ей в глаза и спросил: «Как ты?»

Я открыл рот — и закрыл. Потому что ответ был: не помню. Не помню, когда в последний раз я спрашивал жену, как она. Не «как дела на работе» — это мы обсуждали. Не «что на ужин» — это тоже. А вот просто «как ты, Вер? Ты счастлива? Тебе хорошо? Тебе со мной — хорошо?» Не помню. Может, год назад. Может, два. Может — никогда.

Когда Федя ушёл — молча, без прощания, просто встал и вышел, — я набрал номер Жанны. Один гудок. Два. Три. Пять. Семь. Голосовая почта — механический женский голос, равнодушный, как кассовый аппарат. Сбросил, подождал минуту, набрал снова. То же самое — пустота на другом конце провода, как пустота в моей голове, как пустота в этом чёртовом кабинете, где ещё полчаса назад сидела женщина, которую я должен был отпустить, но не смог, и которая теперь не брала трубку, и от этого становилось не легче, а тяжелее, потому что я не мог ей объяснить, что принял решение, что всё, что финал.

А может, она и не нужна мне была — Жанна. Может, мне нужна была не она, а ощущение, что кто-то смотрит на меня не как на функцию, не как на кошелёк, не как на стену, за которой прячутся, — а как на мужчину. Просто — на мужчину. Живого, тёплого, с потребностями и слабостями. Вера давно перестала так смотреть. Для неё я стал мебелью — дорогой, надёжной, полезной, но мебелью. А Жанна... Жанна смотрела так, будто я — единственный человек на земле. И я повёлся на этот взгляд, как последний дурак.

Телефон снова ожил. На экране — не Жанна. Не Вера. Гурьевский. Вадим Олегович собственной персоной. Мне только его сейчас не хватало — как зубной боли в самолёте на девятичасовом рейсе.

— Да, Вадим Олегович.

— Марат Ярославович, добрый день! Слышал, у вас совет директоров сегодня?

Голос масляный, гладкий, как каток. Гурьевский всегда разговаривал так, словно делал тебе одолжение самим фактом своего существования. Он был из тех людей, которые улыбаются тебе в лицо и одновременно проверяют, хорошо ли заточен нож за спиной.

— Есть такое. Что-то срочное?

— Да нет, просто хотел предупредить по-дружески. Цены на нефть к февралю могут просесть ещё процентов на пятнадцать. У моих аналитиков свежий прогноз. Могу поделиться — если, конечно, вас интересует.

— Интересует.

— Тогда давайте встретимся на следующей неделе. У меня к вам предложение. Думаю, вам понравится.

Я знал этот тон. Знал эту интонацию — мягкую, обволакивающую, липкую. Гурьевский ничего не делал просто так. Каждое его слово — ход на шахматной доске. Каждый звонок — разведка. Каждое «по-дружески» — удавка, которую он плетёт заранее, и плетёт красиво, с узелками, с бантиками, чтобы жертва не заметила петлю до последнего момента. А его жена, Софья Гурьевская, которая ненавидела Веру с яростью, объяснить которую могла только женская зависть, — она наверняка уже в курсе. Она всегда в курсе. У неё нюх на чужие слабости — как у гончей.

— Договорились, Вадим Олегович. На следующей неделе.

Положил трубку и посмотрел на обручальное кольцо. Золотое, тяжёлое, с гравировкой на внутренней стороне — «В.С.» Вера Светлоярова. Я крутил его на пальце — привычка, которая появилась в первый год брака, когда я сидел на переговорах и нервничал, а кольцо было единственным, что напоминало: дома ждёт она. С тех пор прошло двенадцать лет, а привычка осталась. Кольцо — двадцать два миллиметра в диаметре, шесть граммов золота, гравировка, которую уже почти не видно от постоянного кручения. И двенадцать лет жизни, которые вмещаются в этот маленький круг.

Снял кольцо. Положил на стол. Посмотрел на него — такой ничтожный, маленький предмет, а весит, как приговор. Двенадцать лет клятв, обещаний, ночей, ссор, примирений, молчаний, поцелуев, скандалов, тишины — и всё это сейчас лежало на тёмном столе и поблёскивало в свете настольной лампы.

Надел обратно. Привычным движением — большим пальцем правой руки, как всегда. Встал. Мне нужно было на совещание, нужно было решать вопросы с ценами на нефть, с Гурьевским, с акционерами, с этим проклятым миром, который не собирался ставить себя на паузу ради моих личных драм.

А Жанна так и не перезвонила. И я подумал — может, это и к лучшему. Может, она и так всё поняла. Может, она умнее, чем я думал, и прочитала по моему лицу то, что я не смог сказать вслух: «Прости, девочка. Ты — хорошая. Но ты — не она».