ГЛАВА 1. Понедельник — день тяжёлый

ВЕРА

— Вера Сергеевна, смотрите, какие ткани привезли!

Настя носилась по приёмной как электровеник на максимальной мощности — из двери в дверь, с рулонами, с бумагами, с выражением лица человека, у которого горит не просто дедлайн, а вся квартира целиком, включая подвал и чердак. Я молча наблюдала за ней секунд десять из-за стола, потом подняла бровь. Одну. Левую. Мне этого обычно хватало — некоторые стажёры от одной моей брови теряли способность формулировать предложения.

— Где Саша?

Настя затормозила так резко, что едва не влетела в манекен, стоявший у двери с прошлогодней коллекцией — я всё собиралась его убрать, но руки не доходили, а чужие руки я к нему не подпускала: это платье я шила сама, ночью, на швейной машинке, которой было столько же лет, сколько моему первому разочарованию в мужчинах.

— Александра Викторовна на встрече! До Нового года всего ничего! У нас заказаны платья Валерии и Клаве Коке! А мы ничего не успеваем!

Поймав мой взгляд — тот самый, после которого люди начинают заикаться, искать глазами дверь и жалеть о выбранной профессии, — она тут же осеклась.

— Оговорилась, Вера Сергеевна! Всё-всё, мы успеваем! Через пару дней всё готово, всё! Даже не волнуйтесь, Вера Сергеевна!

Настя попятилась к двери, зацепилась каблуком за порог, чуть не вынесла дверь собственным телом, но каким-то чудом удержалась и исчезла в коридоре. Я крутанулась на стуле и уставилась в потолок. На потолке — трещина. Старая, знакомая, похожая на реку на карте. Я её каждый понедельник разглядывала, как будто ждала, что она доползёт до люстры и всё рухнет.

Вот и неделя на Майорке. Семь дней, которых не хватило, чтобы загореть, — я вообще плохо загораю, кожа у меня упрямая, как характер, — но хватило, чтобы здесь всё рассыпалось к чертям. Стоило уехать на семь дней, и мой идеально выстроенный механизм начал скрипеть, как старая дверь на ветру. А Саша, моя правая рука, моя совесть и мой единственный тормоз, — как всегда, в своём репертуаре: этого жалко, у этого семейные проблемы, ту муж бросил, у той живот прихватило. Да мне плевать. Жестоко? Наверное. Бессердечно? Возможно. Но мои проблемы тоже никого не волновали, когда я, вчерашняя выпускница — модельер, каких пруд пруди, зато на визитке звучит красиво, — обивала пороги журналов и домов мод, и лишь одна Ольга Волкова взяла меня к себе.

Волкова. Холодная, беспринципная, жестокая стерва, от которой в меня летели и подносы, и один раз чайник — хорошо, с остывшим чаем, а не с кипятком, а то была бы я сейчас не модельером, а пациенткой ожогового центра. Но Волкова, при всех своих способах мотивации, близких к армейской дедовщине, донесла до меня одну вещь, которую я запомнила навсегда. Мир у ног стервы. Романтичные барышни в кружевах и с мечтами о принце — никому не нужны. Их сжирают: конкуренты, партнёры, порой собственные мужья. Блондинки-дуры быстро надоедают, а у руля — настоящие женщины. С зубами, с когтями, с несгибаемым хребтом и полным отсутствием иллюзий.

И хоть Волкова давно на заслуженном отдыхе — выращивает розы где-то в Крыму и, говорят, даже подобрела, хотя я в это не верю, — она всё равно легенда. А я — девочка из низов, её преемница, её создание — стала тем, о ком говорят, кому несут деньги, с кем мечтают работать, и одно упоминание моего имени открывает самые парадные и самые дорогие двери.

А всё почему? Да. Именно потому, что я стерва. И я этим горжусь. Горжусь каждый день, каждый понедельник, каждый раз, когда кто-то произносит моё имя — с уважением, со страхом или с завистью. Мне подходят все три варианта.

— Ну и снегу намело! Планёрки ещё не было?

Саша — мой заместитель, моя подруга и единственный человек, рядом с которым я позволяла себе быть нормальной, — ввалилась в кабинет, на ходу расстёгивая шубу. Щёки красные от мороза, шарф сбился набок, в руках — два стакана. Чай с бергамотом — мой любимый. Она всегда помнила. На то и подруга, на то и родная.

Мы с Сашей познакомились ещё у Волковой — когда обе были никем, когда обе ходили в одних и тех же туфлях три сезона подряд и делили на двоих обед из столовой, потому что на два не хватало. С тех пор прошло столько лет, что я уже сбилась со счёта, и за эти годы я убедилась: Сашка — единственный человек, который не пытался от меня ничего получить. Ни денег, ни связей, ни протекции. Просто рядом. Просто — моя.

— Спасибо, но не подмажешься в этот раз.

Я сдвинула брови, но уже чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Происходило это каждый раз, когда Сашка появлялась, — как будто кто-то поворачивал регулятор моей стервозности на пару делений вниз. Она — трудяга, но Бог наградил её сердцем размером с этот кабинет, и наши модельеры, ассистенты, швеи, журналисты — все это прекрасно знали. Знали, на какие кнопочки нажать, чтобы Александра Викторовна пожалела, простила, перенесла, закрыла глаза.

Со мной это не прокатит. Никогда не прокатывало. И не прокатит.

— Вер, ты очень строга! Они тебя как огня боятся! Нельзя так!

Саша села напротив, обхватила стакан обеими руками — она вечно мёрзла, даже летом ходила в кардигане, а зимой кутала шею шарфом, связанным её бабушкой, и ни за что его не меняла, хотя я предлагала ей кашемировый. Я отпила чай — горячий, крепкий, с той бергамотовой горчинкой, которую любила, — и посмотрела на подругу поверх стакана.

— Можно, Сашуль. Поверь. Только дай слабину — и заклюют. Ты что, Волкову забыла?

Саша поёжилась. Волкова гоняла её так же, как и меня, — безжалостно, методично, с наслаждением. Стажёрки рыдали в туалете, а Волкова пила чай и говорила: «Если от вас толк — вернётесь. Если нет — скатертью дорога». Жестоко? Да. Эффективно? Чертовски. Мы с Сашкой вернулись. Обе.

Только Волкова знала: Саша не станет руководителем. Не её стезя. Не её характер. Она — другая. Добрая, мягкая, тёплая, из тех женщин, которые варят бульон, когда ты болеешь, и сидят рядом, пока температура не спадёт. А я — злая. И не жалею об этом ни секунды. Мне так проще живётся. Я так устроена. И в этом, если хотите, моё счастье — хотя многие этого не понимают и никогда не поймут, потому что им кажется, что счастье — это когда все тебя любят. А счастье — это когда ты сам себя уважаешь. Остальное — приложится.

На столе зажужжал телефон — незнакомый номер. Сбросила, не глядя. Если важно — перезвонят. Если нет — значит, и не надо. В дверь одновременно постучали, и я рявкнула «Войдите!» таким тоном, что Сашка подавилась чаем и закашлялась.

Хотя она прекрасно знала: это понедельник. Мой первый рабочий день после отпуска. А у меня всё должно быть по расписанию — чётко, жёстко, без отклонений. Война войной, а обед по часам. Стоит чему-то отклониться от плана — и у меня внутри начинает тикать, как будто я — бомба с часовым механизмом, и обратный отсчёт уже пошёл.

В кабинет протиснулась Карина Гуляева. Моя ассистентка. Бестолочь. Дура. Но породистая дура — за неё просили знакомые мужа, её папа ворочал делами где-то в нефтяной отрасли, и хоть я терпеть не могла такие расклады — когда должность покупают, а не заслуживают, — я понимала: Карина — мебель. Декоративная мебель. Красивенькая тумбочка, в которую можно поставить вазу, но хранить в ней ничего серьёзного нельзя.

Карина смотрела на меня с таким отчаянием, словно пришла сообщить о падении метеорита. Глаза — огромные, неумело накрашенные, слишком ярко, слишком дёшево, тени синие, как у школьницы на выпускном в девяносто восьмом году. Тушь уже подтекала — то ли от нервов, то ли от косметики, купленной по скидке в сомнительном магазинчике у метро.

— Что случилось?

— Вера Сергеевна, вы только не ругайтесь!

Начало мне категорически не понравилось. Когда человек начинает с «вы только не ругайтесь» — значит, ругаться придётся долго, громко и с большим удовольствием. Я это знала по опыту: за двадцать лет в моде я слышала эту фразу раз триста, и каждый раз за ней следовала катастрофа. Саша за моей спиной сделала страшные глаза и отвернулась к окну — мол, помни, Вера, чей папа эту девицу сюда пристроил. Помнила. Но терпение — ресурс исчерпаемый.

— Ну что кота за хвост тянешь, Карина! Говори!

Глаза Карины наполнились слезами. Настоящими, крупными, детскими — как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует, а подарки покупает мама на распродаже.

— Скоро презентация... два часа... а я макет... на работе у Фёдора Михайловича забыла...

Я заскрипела зубами так, что, наверное, в коридоре услышали. Фёдор Михайлович Конюхов — партнёр Марата по делу, давний знакомый нашей семьи, и по совместительству мужчина, на которого Карина вешалась с упорством альпиниста, штурмующего Эверест без страховки. То, что у Конюхова жена — беременная манекенщица, Карину не смущало абсолютно. Молодость, глупость и короткая юбка творят с женщинами страшные вещи — отключают мозг и включают инстинкт. Меня это бесило. Не из моральных соображений — мне плевать, кто с кем спит, это дело личное. Меня бесила тупость. Тупость — мой личный триггер, от которого у меня начинает дёргаться левый глаз.

— А трусы ты там свои не забыла?

Карина хлопнула ресницами. Тишина. Такая тишина, что слышно, как где-то за стеной Настя роняет рулон ткани и тихо ругается. Саша за моей спиной кашлянула — деликатно, тихо, как человек, который хочет провалиться сквозь пол, но архитектура здания этого не предусматривает.

— Знаешь, Карина, была бы мужиком — дала бы тебе в лоб. А так... Где конкретно ты забыла этот чёртов макет?

— В кабинете Фёдора Михайловича... на диване...

Она произнесла это таким тоненьким, таким жалким голоском, что мне стоило больших усилий не рассмеяться. Как эта низкорослая, кругленькая девочка с кукольным лицом и полным отсутствием мозговой активности оказалась в моём Доме Мод — вопрос, ответ на который я знала, но каждый раз задавала себе заново, потому что ответ меня не устраивал.

— Хорошо хоть на диване, а не на столе, когда он тебя по нему возил. Дура ты, Карина. У него жена — манекенщица и на шестом месяце. Не знаю, какую лапшу он тебе на уши вешает, но когда муж и жена не живут вместе — беременность не наступает. Если только от святого духа. Всё, я сама съезжу за макетом. А ты — бегом к ёлке, выставлять!

— Спасибо!

Карина рванула за дверь с такой скоростью, что показалось — воздух за ней свистнул. Я проводила её взглядом и на секунду задержалась на двери. Странная она всё-таки, эта Карина. Вроде дура дурой, а иногда мелькнёт в глазах что-то такое... цепкое. Как будто она не просто смотрит, а запоминает. Ладно, паранойя — профессиональная болезнь, лечится отпуском. Который у меня только что закончился.

Когда мы с Сашкой остались одни, я скинула свои дизайнерские туфли ручной работы — на каблуке, от которого к вечеру стопы горели так, что хотелось засунуть их в ведро со снегом, — и натянула замшевые ботфорты. Честно сказать, я каблуки терпеть не могла, но это цена. Цена за образ, за статус, за то, чтобы быть той, кто я есть. У женщины обувь должна быть безупречной и дорогой — если это, конечно, настоящая женщина. Не босоножки, не сабо, а именно туфли. Острый нос, тонкий каблук, кожа, которая пахнет деньгами и решениями.

Саша молча наблюдала за мной. Я чувствовала её взгляд — тяжёлый, тревожный, полный того, что она хотела сказать, но не решалась. Она часто так на меня смотрела в последнее время — как врач, который видит симптомы, но не может поставить диагноз. Или может, но боится озвучить. А может, и не врач — может, подруга, которая знает тебя двадцать лет и чувствует, когда у тебя внутри что-то ломается, даже если ты улыбаешься и командуешь, и кажешься несокрушимой.

— Сань, по взгляду вижу всё, что хочешь сказать, но лучше не надо.

Я подхватила сумку, бросила в неё ключи от машины, телефон, помаду — три вещи, без которых я не выхожу из кабинета: связь, транспорт, боевая раскраска.

— Я тебя люблю. Уехала.

Саша тяжело вздохнула — так вздыхают люди, которые знают, что ты делаешь глупость, но уважают тебя достаточно, чтобы не лезть. Она подняла стакан с чаем, как бы чокаясь с пустотой, и отвернулась. Она мне доверяла. Как и я ей — больше, чем кому-либо на этой земле. Хотя в последнее время... Нет. Не сейчас. Не об этом.

А я уже летела по коридору — мимо витрин с нашими платьями, мимо манекенов, мимо зеркал, в которых отражалась женщина, построившая всё это руками, нервами и бессонными ночами. Каждый шов в этом здании — мой. Каждая пуговица, каждая строчка, каждый скандал с поставщиком, каждый выбитый контракт, каждый конкурент, которого я пережила и переехала, — мой. Я создала это место с нуля — из ничего, из пустого помещения с облупленными стенами и одной швейной машинки, которую мне подарила Волкова на прощание, когда я уходила от неё в свободное плавание. «Вот тебе машинка, Вера, — вот тебе и приданое. Замуж-то тебя с таким характером только идиот возьмёт, а машинка — она не бросит». Волкова, как всегда, ошибалась наполовину: замуж меня взял не идиот — хуже. Меня взял самый упрямый, самый наглый и самый невозможный мужчина во всём Петербурге. И да, машинка не бросила. А вот он...

Многие, конечно, скажут: Марат помог. Она же жена нефтяного магната, не просто миллионера — миллиардера Марата Светлоярова. Скажут: на чужих деньгах любой поднимется, а ты, Вера, не исключение, не строй из себя героиню. Так вот, всем сплетникам и завистникам — облом. Марат не вложил в мой Дом Мод ни копейки. Ни единой. Поддерживал — морально, да. Говорил «ты справишься», когда я рыдала в подушку после очередного отказа. Привозил еду, когда я забывала поесть по трое суток. Но деньги, пот, кровь и слёзы — всё моё. Исключительно моё. А кто не верит — добро пожаловать проверить. Бухгалтерия — мой второй храм после мастерской.

Ветер ударил в лицо, стоило мне выйти на крыльцо. Декабрь в Питере — это не рождественская открытка, это личная война с погодой, в которой проигрывают все, включая тех, кто родился здесь и прожил здесь всю жизнь. Я запахнула шубу, села в машину и завела двигатель. По радио кто-то пел про любовь — переключила на тишину. Мне хватало шума в голове.

По дороге к конторе Конюхова я проехала мимо нашей с Маратом любимой набережной — той, где мы гуляли в первый год, когда денег не хватало даже на такси, и мы шли пешком через весь город, а он нёс мои туфли в руках, потому что я стёрла ноги до волдырей, но признаться в этом было ниже моего достоинства. Он тогда просто молча забрал их у меня. Не спрашивая, не комментируя, не подшучивая — забрал и нёс, пока мы не дошли до дома.

Я тряхнула головой. Хватит. Хватит вспоминать.

А в голове крутилось одно: Марат не звонил уже три дня. Три дня — это для нас рекорд. Мы всегда перезванивались — не по графику, а потому что так было нужно обоим. «Привет, я жив». — «Привет, я тоже». — «Ужин?» — «Дома. Восемь». Иногда — «Как ты?» — «Нормально». — «Врёшь». — «Вру». — «Приеду». Три дня тишины — это не молчание. Это сигнал. Какой именно — я пока не знала.

Но я собиралась узнать. Потому что Вера Светлоярова не из тех, кто сидит и ждёт. Вера Светлоярова из тех, кто открывает двери ногой — и не всегда свои.