ПРОЛОГ. Чужая

МАРАТ

— Жанн, так всем лучше будет.

Она стояла у дивана в моём кабинете — тонкая, белокурая, в юбке, которая на ней сидела как чужая одежда на вешалке. Жанна всегда казалась мне незаконченной: недокрашенные корни, недокуренная сигарета в пальцах, недосказанные фразы. Полная противоположность моей жене. Вера — невысокая, чёрная, как смоль, с формами, от которых у меня с первого дня крышу сносило, и с характером, от которого у меня с первого дня всё остальное сносило тоже. Вера — это удар молотком по пальцу: больно, громко, но забыть невозможно. Жанна — это бумажный порез: тихо, почти незаметно, но саднит и саднит, и ты не можешь понять, зачем вообще трогал эту бумагу.

Что меня дёрнул чёрт изменить ей, я не мог объяснить даже себе. Сидел ночами, курил, смотрел на потолок и пытался найти ту точку, в которой свернул не туда. Может, всё дело в её жёсткости, которая с годами превратилась из характера в бетонную стену. Может, в её работе — двадцать четыре часа, без пауз, без выходных, без меня. А может, дело было проще и гаже: мне захотелось, чтобы кто-то посмотрел на меня так, словно я — единственный мужчина на планете. Вера так не смотрела. Вера смотрела, как генерал на карту военных действий: оценивающе, расчётливо, с прищуром.

Я и сам не ангел — командировки, контракты, нефть, деньги, трубопроводы, переговоры до четырёх утра. Но когда я отдыхал, то умел забивать на всё. Телефон — на беззвучный, ноги — на стол, голову — в пустоту. А Вера так не могла. Она вообще ничего не умела на полпути бросать, и это была одновременно её главная сила и моя самая большая проблема.

Я уважал её. Ценил. Порой восхищался — молча, про себя, чтобы не дай бог она не приняла это за слабость. Но мы столько лет ходили вокруг одной темы, как вокруг минного поля, и оба делали вид, что поля не существует. Тема детей. Я хотел — может, не так отчаянно, как некоторые, но хотел. Смотрел на чужих малышей в парке и что-то внутри переворачивалось, как монетка на ребре — вот-вот упадёт, но на какую сторону, непонятно. Говорить с Верой о клинике, об обследованиях, о причинах — бесполезно. Она закрывалась, как сейф, на все замки сразу, и даже ключи выбрасывала. Нам обоим за тридцать, время на этом рубеже не идёт — летит, и летит оно не к нам, а от нас, и с каждым годом всё быстрее.

— Как лучше?

Жанна переступила с ноги на ногу, и я заметил, что туфли у неё разные — левая темнее правой. Она утром в темноте одевалась, что ли. Или ей просто всё равно. А мне — почему-то нет.

— Просто расстаться со мной? Вычеркнуть меня из жизни? Так лучше?

Я молча смотрел в её карие глаза. Она и правда симпатичная — блондинка с карими глазами, редкое сочетание, из тех, что запоминаются. Только она моложе, и она знала — с самого начала знала про Веру, знала мои чувства к жене, знала, что ни черта хорошего из этого не выйдет. Но на том корпоративе, где все пили слишком много и смеялись слишком громко, я словно с цепи сорвался. Увидел, как она танцует одна у колонны, и меня повело — не от алкоголя, от чего-то другого. От тоски, наверное. От пустоты, которая копилась годами и которую Вера заполнять не хотела или не умела.

— Я люблю тебя, Светлояров, и отпустить не смогу. Пожалуйста, не гони.

Столько неприкрытой, голой, беззащитной нежности в её голосе, что я отвернулся. Жанна... Девочка... Ну зачем ты так. Я же не из железа, я из мяса и костей, и кости эти уже трещат по швам. Ты же видишь — я не могу тебе дать того, что ты хочешь. Я женат, я люблю другую, я подонок — но я честный подонок, и это, наверное, худший из всех вариантов.

— Светлояров, посмотри на меня.

Секунда — и она у меня на коленях. Вся мягкая, вся тёплая, податливая, как воск, — ни одного острого угла, ни одной колючки, ни одного «ты опять не так сделал». Не робот, как Вера. Не танк, как Вера. Не ледяная крепость с бойницами, из которых стреляют без предупреждения.

О Вере думать в такие моменты — это как вспоминать о налоговой проверке во время поцелуя. Невозможно, но она всё равно лезет в голову, потому что она — везде. Она — во всём. Она — это я сам, вывернутый наизнанку и надетый обратно.

— Жанн, сюда войти могут.

Пытаюсь аккуратно снять её с колен, но руки не слушаются — а может, слушаются слишком хорошо, потому что вместо того, чтобы отодвинуть, я прижимаю. Её губы — тёплые, чуть солоноватые, с привкусом бальзама — накрывают мои, и я на секунду забываю, кто я, где я и что вообще происходит с моей жизнью. С нашими жизнями. Со всем этим чёртовым цирком, в котором я — главный клоун.

Её зубы царапнули нижнюю губу. Тихо, осторожно, как будто пробует на вкус. И по тому, как она это сделала — медленно, с полузакрытыми глазами, — я понял: если сейчас не встану, не оторвусь, не выйду из этого кабинета — я не встану уже. И не выйду. И предам Веру не на пять минут, как обычно, а на всю оставшуюся жизнь.

— Пожалуйста.

— Пожалуйста — что, девочка моя?

Я держался на последнем. На самом краю. Одно слово — и обрыв, и лететь вниз, и совесть, и обручальное кольцо на пальце — всё полетит вместе со мной.

— Пожалуйста... будь со мной. Сейчас. Здесь.

Жанна никогда раньше не просила так — открыто, без стыда, без игры, глядя мне прямо в глаза. И именно эта прямота добила меня окончательно. Не хитрость, не манипуляция, не слёзы — а просто: «будь со мной». Три слова. Три долбаных слова, от которых у меня всё поехало.

Я притянул её ближе, зарылся лицом в её шею, и последнее, что мелькнуло в голове, перед тем как разум отключился: Вера, прости. Я — чёрт. Настоящий, рогатый, с копытами и с полным отсутствием права на прощение.

А потом мелькнула другая мысль — тише, глубже, больнее: а если это не Веру я предаю? Если я предаю себя — того себя, который когда-то клялся ей, что она единственная? Того пацана из двора, который готов был грызть решётку зубами, лишь бы она была рядом?

Но эта мысль пришла слишком поздно. Она всегда приходит слишком поздно.