ГЛАВА 3. Осада

Анечка заявила, что на завтрак будут блины, и никакие возражения не принимаются. Встала к плите, повязала фартук — мой, не Димкин — и принялась за тесто с сосредоточенностью сапёра, разминирующего поле. Блины у неё получались толстыми, пухлыми, больше похожими на оладьи, — полная противоположность Димкиным кружевным, которые он пёк с хирургической точностью.

— Мамочка, попробуй! — Она протянула тарелку с таким видом, будто вручала государственную награду.

— Вкуснятина, солнышко.

— Правда? — Расцвела. — Я сама рецепт нашла. В книжке бабушки Тани. Там написано — «Блины Царёвы, семейная тайна». Бабушка говорит — прабабушка так пекла.

Семейная тайна Царёвых. Мука, яйца, молоко. Тайна, конечно, не в рецепте — а в том, что каждое поколение добавляло что-то своё. Прабабушка — щепотку соды. Бабушка — ложку кефира. Мама — тёртое яблоко. Анечка, видимо, добавила полпачки сахара — блины были сладкими до звона в зубах.

— Тебе нравится? — Анечка следила за моим лицом с тревогой следователя, ожидающего признания.

— Обалденно, — соврала с чистой совестью. Ради этой улыбки можно съесть хоть сахарный кирпич.

Саша спустилась позже — в рваных джинсах и толстовке с дракончиком, волосы собраны в хвост, розовые пряди торчат как антенны.

— Блины? Кто готовил?

— Я! — Анечка гордо.

Саша откусила, пожевала. Лицо не дрогнуло.

— Сладковато. Но нормально.

— Нормально — это как? — Анечка нахмурилась.

И тут я поняла: «нормально» — слово-мина. Именно так Димка говорил обо всём, что его не касалось. «Как дела, Дим?» — «Нормально.» «Как ужин?» — «Нормально.» «Как жизнь?» — «Нормально.» Двадцать лет «нормально» — и за этим словом пряталось всё: равнодушие, ложь, чужие постели.

— Вкусно, Ань. — Я положила себе второй блин. — Правда вкусно. Добавим в семейную коллекцию.

— Мам, что сегодня делаем? — Саша налила себе чаю. — Можно в парк? Если ты не хочешь дома сидеть.

— Конечно, поедем. После обеда.

— Можно на великах? — Анечка запрыгала. — Давно не катались!

— Можно, солнышко.

Обычное воскресное утро. Блины, чай, планы на день. Только Димкино место за столом — пустое, и все трое старательно на него не смотрели.

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Звонок в дверь — резкий, требовательный, как налоговая проверка.

Переглянулись.

— Папа? — Анечка побледнела.

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

— Я посмотрю. — Саша двинулась к двери.

— Нет. Я сама.

Глазок. Людмила Васильевна — в норковой шубе, хотя на улице плюс три и шуба выглядела так же уместно, как бальное платье на стройке. Рядом Александр Николаевич — в кашемировом пальто, с выражением лица человека, которого вытащили из дома против воли.

— Кто? — Саша за спиной.

— Бабушка с дедушкой. Папины.

— Может, не открывать?

Соблазнительно. Но…

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

— Вера! Открывай! Мы знаем, что ты дома! — Голос свекрови пробивался сквозь дверь, как таран.

— Идите наверх. Обе.

— Мам, я останусь.

— Саша, это взрослый разговор.

— Который они будут вести, крича на тебя? — Дочь скрестила руки на груди. — Останусь.

— И я, — Анечка вцепилась в мой рукав.

Господи. Упрямство — это наследственное. С обеих сторон.

— Ладно. Но молчите. Что бы ни говорили — молчите. Договорились?

Синхронный кивок.

Открыла дверь. Людмила Васильевна влетела в прихожую, обдав облаком удушающих духов — тех, которые продавались в каком-то дорогом магазине и пахли так, будто кто-то смешал все цветы мира в один флакон и добавил перцового газа.

— Наконец-то! Мы думали, ты сбежала!

— С чего бы мне бегать из собственного дома?

— Нам нужно поговорить! — Александр Николаевич снял пальто, повесил на вешалку — привычным жестом, как у себя.

— О чём?

— О вашем браке! — Свекровь прошла в гостиную, села на диван — тот самый, на котором вчера рыдала. Только вчера рыдала, а сегодня — командует. Феноменальная женщина. — О будущем моего сына!

Я прошла следом. Кресло напротив. Девочки встали за моей спиной — как телохранители. Два телохранителя в тапочках и домашних штанах.

— Насколько помню, вчера всё сказано.

— Вчера были эмоции! Сегодня нужно думать разумно!

— Разумно. — Повторила. — Хорошо. Давайте разумно. Ваш сын три месяца изменял мне с инструктором из спортклуба. Снял для этого квартиру. Тратил деньги семьи. Врал каждый день. Вчера я застала его на рабочем диване, голым, с этой… гражданкой. В день нашей годовщины. Это — факты. Что здесь можно обсудить разумно?

— Мужчины есть мужчины! — Людмила Васильевна взмахнула руками, как дирижёр перед кодой. — У всех бывают… увлечения!

— Увлечения. Понятно.

— Вера, будь благоразумна, — Александр Николаевич наклонился вперёд. — Подумай о детях. Им нужен отец.

— Им нужен отец, который не изменяет.

Людмила Васильевна полезла в сумочку. Пузырёк. Валидол. Таблетка — под язык. Глаза закатываются. Театр одного актёра, аншлаг каждое воскресенье.

— Довела! Мать до приступа довела!

— Если плохо — могу вызвать неотложку. Я всё-таки совладелица медицинских центров.

— Не надо неотложку! Надо, чтобы ты перестала ломаться!

— Простить? — Откинулась в кресле. — За что? За измену, за враньё, за унижение?

— За то, что он МУЖЧИНА! — Свекровь ожила мгновенно — валидол, видимо, подействовал с космической скоростью. — Нормальный, здоровый мужчина!

— Мамочка, — Анечка тихо дёрнула меня за плечо, — что она говорит?

— Потом объясню, солнышко.

— Вот! — Людмила Васильевна ткнула в нас пальцем. — Вот твоя проблема! Вечно работа, дети! А мужу — ноль внимания!

— То есть я виновата?

— А кто?! Посмотри на себя!

Посмотрела. Домашние джинсы, футболка. Обычная воскресная одежда. Нет, не Лена с её подтянутым телом и загаром из солярия. Но я и не обязана быть Леной. Я — Вера. Мать. Врач. Человек, который двадцать лет просыпался рядом с этим… «нормальным здоровым мужчиной».

— Бабушка, — вдруг подала голос Саша, — а вы знаете, что папа снял квартиру? Для встреч с ней? Три месяца платил.

Тишина.

— Что? — Александр Николаевич повернулся к внучке.

— Квартиру. Для свиданий. Мы вчера нашли договор.

— Это неправда! Вы врёте!

Я встала. Достала папку. Бросила на журнальный столик.

— Договор аренды. Чеки. Квитанции.

Александр Николаевич взял, пробежал глазами. Лицо окаменело — как у человека, который нашёл в почтовом ящике повестку.

— Болван, — выдохнул тихо.

— Не смей так о сыне!

— Людмила, хватит. — Он бросил бумаги. — Вера права. Дима облажался.

— Ты предатель! Родного сына!

— Защищать нечего. — Свёкор подал жене шубу. — Он виноват. И ты это знаешь.

— Ничего не знаю! — Но шубу взяла. — Невестка — стерва! Всегда была!

— Ваш мальчик, — я открыла дверь, — сам приехал. На коленях стоял. Умолял выйти замуж.

— Врёшь!

— Спросите у него.

— Это ещё не конец! — Людмила Васильевна ткнула в меня пальцем на прощание, как судья — в обвиняемого. — Мы поборемся! За внучек! За имущество!

— Людмила! — рявкнул Александр Николаевич. — В машину!

Он буквально вытолкал жену за дверь. Обернулся.

— Вера, прости. За всё. Ты хорошая женщина. Дима — дурак.

— Спасибо, Александр Николаевич.

— И насчёт имущества — не волнуйся. По закону поделите честно. Я прослежу.

Ушёл. Закрыла дверь. Прислонилась спиной.

— Вот паразиты, — выдохнула Саша. — Заявились, как к себе. Права качать.

— Они злые, — согласилась Анечка. — Особенно бабушка Люда. Она всегда на маму кричит.

— Не злые, — поправила. — Растерянные. Трудно признать, что твой сын — не тот человек, которого ты вырастила. Или как раз тот.

— Мамочка? — Анечка подняла глаза. — А они правда будут бороться? За нас?

— Не знаю, малышка. Но что бы ни случилось — вы со мной. Обещаю.

— Хао дэ, — тихо. Потом по-русски: — Хорошо. Я не хочу к ним.

— И не придётся.

— А если папа потребует? — Саша нахмурилась.

— Вряд ли. Ему сейчас не до вас.

— Точно. Ему бы с Ленкой разобраться.

На кухне чай остыл, блины тоже. Но есть не хотелось.

— Знаете что? — Хлопнула в ладоши. — К чёрту домашние дела. Одевайтесь. Едем к моим родителям.

— К бабушке Тане? — Анечка оживилась. — Она обещала научить меня варить варенье!

— А дедушка покажет новый ножик из коллекции! — Саша уже застёгивала куртку.

— Никаких ножей!

— Мам, ну деду скучно без зрителей.

— Зрители — пожалуйста. Метание — нет.

— Ладно-ладно.

Пока собирались, поймала себя в зеркале прихожей. Обычная женщина сорока трёх лет. Не фотомодель, не обложка журнала. Грудь на месте, бёдра — тоже. Живот — ну да, не как в двадцать. Двое детей, шестнадцать лет за плитой, тысяча бессонных ночей — это не фитнес-программа, это жизнь. И соревноваться с накачанными девицами за внимание собственного мужа я не буду. Бывшего мужа.

Если ему нужна кукла — пусть играет. Его право. Мне — своих забот хватает.

По дороге к родителям Саша включила радио. Играло что-то попсовое — про вечную любовь, про «не могу без тебя», про «ты мой единственный». Переключила. Опять — про любовь. Ещё раз — снова.

— Да что ж такое! — Саша выключила. — Везде одно и то же!

— Песни глупые, — согласилась Анечка. — Врут. Не бывает вечной любви.

Посмотрела на младшую в зеркало заднего вида. Двенадцать лет — а уже не верит в вечную любовь. Это Димка сделал. Или мы оба — нашей войной, нашим концом, нашей правдой, которую не нужно было говорить при детях.

— Бывает, — сказала осторожно. — У прабабушки с прадедушкой — точно бывала.

— Как у них? — Анечка наклонилась вперёд.

Вспомнила жемчуг. Лежит в шкатулке. Вчера сняла — и надевать не хочется. Память о любви, которой у нас не оказалось.

— Да. Как у них.

— А у вас с папой? Это было по-настоящему?

— Было. — Честно. — В начале — точно. А потом жизнь, работа, дети, быт. И любовь куда-то ушла. Осталась привычка.

— Грустно, — вздохнула Анечка.

— Грустно. Но не конец света. Просто — другая глава.

У родителей папа возился в гараже — перебирал инструменты, что-то подпиливал, бормоча себе под нос. Увидел нас — расцвёл.

— Мои девочки! — Обнял всех троих разом, стиснул так, что хрустнуло. — Мама пироги печёт. Знала, что приедете.

— Дед, а ножик? — Саша заглянула в гараж.

— После обеда. И не при маме.

— Дедушка! — Анечка повисла на нём. — Ты правда хотел… — она показала жест у горла.

— Кто, я? — Папа расхохотался. — Для острастки. Но если надо — кулаки ещё крепкие. За вас — всё что угодно.

— Пап, без самосуда, — обняла его.

— Законным путём так законным. — Но глаза серьёзные. — Пойдёмте, мама заждалась.

В доме пахло тестом и яблоками — мама пекла свою фирменную шарлотку, ту самую, которой когда-то подкупила всю приёмную комиссию медицинского института, когда я поступала. Легенда, конечно, но мама клялась, что это чистая правда.

— Девочки мои! — Обняла, зацеловала. — Вовремя! Как раз из духовки достала!

За обедом рассказала про утренний визит свекрови. Мама качала головой, папа темнел лицом.

— Совсем обнаглели, — резюмировал он. — Явились с валидолом, как на гастроли. Цирк шапито.

— Миша! — мама шикнула.

— А что? — Папа налил себе компоту. — Правду говорю. Людмила с этим валидолом двадцать лет выступает. Олимпийская чемпионка по валидолу.

— Дед! — Анечка хихикнула.

— Что? Пусть знают. Бабушкины родители — народ непростой. Но мы тоже не пальцем деланные.

— Вера, — мама села напротив, — а что адвокат?

— Завтра встречаюсь. В десять.

— Хорошо. Серёжа толковый. Поможет.

— А что будет? — Саша насторожилась. — С разводом?

— Сначала заявление. Потом суд. Раздел имущества. Место жительства детей.

— Мы с тобой останемся? — В голосе Анечки — не вопрос, а мольба. Тихая, как шёпот в пустой комнате.

— Конечно, малышка. Вы мои. Точка.

— Ещё как останетесь! — Папа стукнул кулаком по столу. — Через мой труп кто-нибудь вас заберёт.

— Папа, спокойнее.

— Какое спокойнее! — Но сел, остыл. — Ладно. Адвокаты разберутся. Но если что — я рядом. Тихий и мирный. Как граната в кармане.

После обеда сидели в гостиной. Мама вязала — шарф для Анечки, красный, с золотыми нитками, «как у восточной принцессы». Папа смотрел новости. Девочки играли в настольную игру — ту самую, «Монополию», которую подарили на прошлый Новый год. Анечка уже скупила половину поля и загоняла Сашу в банкротство с безжалостностью опытного рейдера.

— Ты жулишь! — Саша швырнула кубик.

— Нет! Я стратегически мыслю! — Анечка подгребла к себе фишки.

— Мам, она жулит!

— Не жулю! Дедушка, скажи!

— Стратегическое мышление, — папа не поднимая глаз от телевизора. — В нашей семье это наследственное.

Нормальное воскресенье. Если не считать пустого места за столом. Если не считать, что вся эта идиллия — не выходные в кругу семьи, а эвакуация из зоны бедствия.

— Вер? — Мама подсела. — О чём думаешь?

— О жизни.

— Не вини себя. Ты ни в чём не виновата.

— А может, виновата? Работа, дети, вечная усталость — может, мало внимания уделяла?

— Глупости. — Мама сжала мою руку. — Если мужчина хочет изменить — он найдёт причину. Хоть обвешайся вниманием. А если любит — никакая работа не помеха.

— Как у вас с папой?

— У нас? — Мама улыбнулась. — У нас просто. Папа знает: изменит — я ему компотом из рябины угощу. А в рябиновый компот можно столько всего добавить…

— Мам!

— Шучу, шучу. — Но глаза хитрые. — Просто мы другое поколение. Нас учили — семья это работа. Ежедневная, иногда скучная, иногда тяжёлая. Но работа. А ваши… ваши хотят праздника каждый день. И когда праздник кончается — бегут искать новый.

— Мам, мне страш… — начала и осеклась. Нет. Не так. Не называть. — Мам, я не знаю, что делать. Вот вообще не представляю, как жить дальше.

Она обняла. Прижала к себе — как тогда, в детстве, когда я приходила из школы с содранными коленками и слезами. Мамины руки, мамин запах — тальк и яблочный пирог. Единственное место, где можно развалиться на части, а потом собраться обратно.

— Знаешь, Довлатов писал… — начала мама.

— Мам, не надо Довлатова. Просто побудь рядом.

— Хорошо. — Она погладила меня по голове. — Просто рядом.

Домой вернулись к вечеру. Папа загрузил в багажник банки с вареньем, шарлотку, завёрнутую в фольгу, и пакет с «гостинцами» — по звуку внутри что-то подозрительно булькало.

— Это на потом, — подмигнул. — Когда всё закончится. Отметим.

— Спасибо, пап.

— Не за что, доча. — Чмокнул в лоб. — Звони. Если что — примчусь. Без булькающих гостинцев, но с крепкими аргументами.

Дома — тихо. Пусто. Никаких звонков в дверь, никаких визитёров с валидолом.

Телефон молчал. Странно — Димка обычно названивал каждый час. Проверила: двенадцать пропущенных за день. Раньше было бы пятьдесят. Может, наконец сдался?

Или затаился.

Открыла папку с документами — надо подготовиться к завтрашнему. Свидетельство о браке — скоро станет бумажкой с печатью «расторгнут». Свидетельства о рождении девочек — это навсегда. Документы на дом — на моё имя. Документы на медцентры — тоже.

И тут наткнулась на то, что пропустила раньше.

Договор о создании ООО «Орлов-Строй». Учредители: Орлов Д.А. — 60%, Орлова В.М. — 40%.

Сорок процентов. Я — совладелица. Димка когда-то настоял — «для оптимизации, формальность, подпиши и забудь». Я подписала. И забыла. На пять лет. Как забывают про страховку — пока не случится пожар.

Пожар случился.

— Мам? — Саша заглянула. — Что нашла?

— Интересное. — Помахала договором. — Я владею долей в папиной компании.

— Серьёзно? — Присвистнула. — Сколько?

— Сорок процентов.

— И что это значит?

— Это значит, — я аккуратно убрала документ в папку, — что завтрашняя встреча с адвокатом будет очень интересной.

— Мам, — Саша села рядом, обняла сзади, — ты знаешь, чего я хочу?

— Чего?

— Чтобы ты была счастлива. И чтобы больше не… чтобы больше никто тебя не обижал.

— Я постараюсь, солнышко.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Анечка прибежала с тетрадкой.

— Мамочка, помоги! Иероглифы меня убивают!

— Давай посмотрим. — Взяла тетрадь. Ряды аккуратных значков — палочки, крючки, точки. Как зашифрованное послание из другой вселенной. — О, четвёртый тон. Сложная тема.

— Ненавижу тоны! Зачем они нужны?

— Чтобы «мама» не превратилось в «лошадь», — улыбнулась. — В китайском это разные слова. Перепутаешь тон — обидишь полтора миллиарда человек.

— Ой. — Анечка пододвинула тетрадь ближе. — Тогда давай разберёмся. Не хочу обижать полтора миллиарда.

Сидели втроём за кухонным столом. Я объясняла тоны, Саша пила чай, Анечка морщила нос над прописями. За окном темнело — ранний зимний вечер накрывал Москву.

Обычный воскресный вечер. Первый — без него.

И знаете что?

Никто не орал из кабинета, чтоб не шумели. Никто не требовал ужин к определённому часу. Никто не ворчал, что дети слишком поздно не спят. Тишина — не пустая, а спокойная. Та, в которой можно дышать.

— Мам? — Саша собрала чашки. — Завтра в школу отвезёшь?

— Отвезу. После адвоката как раз.

— А если в школе спросят про папу?

— Скажешь — родители решают взрослые вопросы.

— А если приставать будут?

— Пошлёшь. Вежливо. Ты это умеешь.

— Могу и невежливо. — Ухмылка. — Лизка Петрова уже в курсе. Её мамаша везде трепет.

— Без экстрима, договорились?

— Попробую. — Но глаза хитрые.

Легли рано. Завтра — адвокат. Первый шаг к новой жизни.

Лежала в темноте, слушала дыхание дома. Скрипнула кровать в Сашиной комнате. Анечка бормотала что-то во сне — кажется, тоны: «ма-ма-ма-ма» — восходящий, нисходящий, ровный, падающий.

Телефон вибрировал на тумбочке. Не Димка — Настя.

«Как ты? Свекровь пережили?»

«Пережили. Олимпийская чемпионка по валидолу.»

«Хахаха! Завтра встретимся?»

«После адвоката.»

«Удачи. Порви их.»

Отложила телефон. Закрыла глаза.

Завтра — война. За детей, за имущество, за достоинство.

А может, не война. Может — просто жизнь. Новая, непривычная, с острыми углами и неровным полом.

Но своя.

Впервые за двадцать лет — только своя.