ГЛАВА 2. Осколки

Настин кот — рыжий, наглый, десять килограммов самодовольства — сидел на моей груди и урчал так, будто это я пришла к нему в гости, а не наоборот. Морда довольная, хвост метёт по одеялу, зрачки сужены в щёлки. Я попыталась сдвинуть его — он вцепился когтями в футболку и зарычал.

— Рыжик, слезь.

Рыжик и не подумал.

Значит, я у Насти. Вчера — после того как родители уехали, после того как девочки легли, после того как я просидела на кухне час, глядя на стену — позвонила подруге. Та примчалась, забрала нас троих. Саша с Анечкой спят в гостевой. А я — под котом, с привкусом вчерашнего виски на языке и с телефоном, который всю ночь вибрировал, как бешеный.

Сорок семь пропущенных вызовов. Двадцать три сообщения.

Димочка не спал.

Открыла переписку — листала, как протокол допроса, с тем же тупым чувством: знаешь, что ничего хорошего не прочтёшь, но остановиться не можешь.

23:47 — «Вера, прости. Давай поговорим.»

00:43 — «Это ничего не значило.»

Любимая фраза мужчин, которых поймали на горячем. «Ничего не значило» — универсальная отмазка, подходит к любому случаю, от мятой рубашки с чужой помадой до целой квартиры, снятой для встреч с любовницей.

01:20 — «Люблю только тебя. Всегда.»

03:12 — «Если у Насти — передай, что я мудак.»

Первая и единственная честная фраза за весь вечер.

04:23 — «Лена — ничто рядом с тобой. Пустышка.»

05:44 — «Почему не отвечаешь, дрянь?!»

05:45 — «Прости. Не хотел. Больно.»

Минута. Одна минута между «дрянь» и «прости». Такие качели — от ненависти до раскаяния за шестьдесят секунд — раньше назывались «горячий темперамент». Теперь я знала им настоящую цену: ноль. Пустота. Воздух из проколотого шарика.

07:15 — «Я у родителей. Мама плачет. Спасибо тебе.»

07:48 — «Это твоя вина. Вечно на работе. Холодная.»

07:50 — «Не то написал. Удали предыдущее.»

Вот он — настоящий Дима. Семь сорок восемь — обвинил. Семь пятьдесят — испугался и попросил удалить. Но сообщения, как и слова, обратно не засунешь. Скриншот — великая вещь. Саша научила.

10:02 — «Умоляю. Ответь хоть что-нибудь.»

10:43 — «Это не конец. Буду бороться.»

За что бороться, Дима? За право и дальше врать? За кожаный диван в кабинете, на котором ты трахал инструкторшу из спортклуба, пока твои дочери ждали тебя дома с тортом и свечами? Бороться — это когда есть за что. А у тебя — пепелище, которое ты сам поджёг.

Дверь приоткрылась. Настя — с подносом, в халате, с физиономией человека, который не выспался, но готов к подвигу.

— Живая? О, вижу — изучаешь эпистолярное наследие.

— Целая поэма. От раскаяния до угроз и обратно.

Она поставила поднос на тумбочку. Чай, тосты, апельсиновый сок. Две таблетки аспирина. Рыжик немедленно спрыгнул с меня и сунул морду в тарелку.

— Рыжик! Брысь! — Настя сгребла кота. — Извини, он думает, что весь мир — его миска.

Проглотила аспирин, запила соком. Откусила тост — жевать не хотелось, но тело требовало топлива. Вчера не ужинала. Мамины пироги так и остались на столе.

— Девочки как?

— Нормально. Саша делает омлет. Анечка помогает. У тебя дочки — золото.

— Знаю. Единственное, что Димка сделал правильно за двадцать лет — это дети.

— И запись в реестре, где ты — соучредитель. — Настя подмигнула. — Но об этом потом. Ешь давай. У нас план.

— Какой план?

— Развод. Раздел. Возмездие.

— Настя, я не хочу мстить.

— А я хочу. — Её глаза блеснули тем особым блеском, который у Насти появлялся, когда она чуяла финансовые нарушения в квартальном отчёте. — Он унизил мою подругу. В годовщину. С какой-то… — она покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — подправленной красоткой из тренажёрного зала. Это требует ответа.

На кухне пахло жареными яйцами и сливочным маслом. Саша орудовала у плиты в Настином фартуке с котиками, Анечка резала помидоры — старательно, высунув кончик языка, как делала всегда, когда сосредоточивалась.

— Мамочка! — Анечка бросилась обнимать. — Ты как?

— Нормально, солнышко. А вы?

— Мы хорошо. Саша готовит.

— Садитесь, — Саша не оборачиваясь. — Сейчас будет готово. Чай или… чай?

— Чай.

Смотрела на дочерей и внутри что-то тянуло — тупо, ноюще, как старый перелом перед дождём. Вчера их мир рухнул. А они держатся. Готовят завтрак. Заботятся обо мне.

— Девочки, простите.

— За что? — Саша обернулась. Лопатка в руке, капля масла на щеке.

— За вчерашнее. За скандал. Вы не должны были…

— Мам, хватит. Мы не маленькие. Лучше правда, чем враньё.

— Она права, — Анечка кивнула серьёзно. — Мы должны были узнать. Лучше сейчас, чем потом.

Завтракали все вместе. Омлет вышел отличный — пышный, с помидорами и зеленью. Настя травила байки из конторы, пытаясь развеселить. Девочки улыбались, но глаза — грустные, как у собак, которых бросили на трассе. Вроде виляют хвостом, а внутри — пустота.

Телефон зазвонил. Мама.

— Верочка, как ты? Мы с папой глаз не сомкнули.

— Нормально, мам. Мы у Насти.

— Может, к нам?

— Спасибо, нет. Вернёмся домой. Это наш дом.

— Ладно. Но если что — папа примчится. Он уже дважды порывался ехать. Еле удержала.

— Передай — люблю его.

— Передам. И ещё: Серёжа Воронов ждёт твоего звонка. Мама его — Наталья Павловна — сказала, что он лучший по разводам в городе.

Лучший по разводам. Звучит как награда на конкурсе, в котором никто не хотел участвовать.

Собрались быстро. Настя довезла до дома. У ворот притормозила, выключила мотор, повернулась ко мне.

— Точно не хочешь, чтобы зашла?

— Спасибо, подруга. Мы сами.

Обняла её — крепко, так что Настя крякнула.

— Задушишь, медведица. Звони, если что. В любое время дня и ночи.

Дом встретил тишиной — странной, липкой, неуютной. По субботам Димка включал музыку, пёк блинчики. Кухня пахла тестом и корицей. Он выплясывал у плиты в фартуке с надписью «Шеф-повар», девочки хихикали, я пила чай и думала — вот оно, счастье. Вот этот обычный субботний завтрак с блинчиками — и есть смысл жизни.

Больше не будет блинчиков. Не будет танцев у плиты. Не будет запаха теста по субботам.

— Что делаем? — Саша сняла куртку.

— Собираем его вещи.

Поднялись в спальню. Открыла шкаф — Димкины рубашки, костюмы, галстуки. Запах его одеколона ударил в нос — тот самый, который я дарила на день рождения. Три года подряд одно и то же — он любил постоянство. Во всём, кроме жён.

— Давайте просто в пакеты, — предложила Саша. — Без разбора.

Складывали молча. Рубашки, брюки, носки. Двадцать лет совместных покупок. Вот эту рубашку выбирали в торговом центре — он капризничал, я уговаривала. Вот этот костюм — на его сорокалетие. Вот этот галстук — дурацкий, в жёлтый горох — подарок от Саши на двадцать третье февраля, когда ей было семь.

В ящике комода наткнулась на коробочку. Дорогую, из ювелирного салона. Внутри — золотой браслет с подвесками. Совершенно не в моём вкусе. Я такие не ношу. Димка это знал.

Значит, не мне.

— Что там? — Саша заглянула через плечо. — Ого! Дорогой, небось?

— Не мне. Для Лены, видимо.

— Выкинуть?

— Пусть забирает. Его деньги.

— Мам, а это что? — Анечка вытащила из-под кровати папку.

Договор аренды квартиры. На Димкино имя. Адрес в центре. Дата — три месяца назад.

Три месяца. Он снимал квартиру для встреч. Пока я планировала годовщину, покупала платье, выбирала ресторан — он обустраивал гнёздышко для подправленной красотки из тренажёрного зала.

Телефон зазвонил. Димка. Сбросила. Снова. И снова.

На пятый раз ответила — чтобы перестал.

— Чего?

— Вера! Слава богу! Где вы были?

— Не твоё дело.

— Давай встретимся. Поговорим. Спокойно.

— Спокойно? Ты мне вчера под дверью чуть голову не сломал.

— Прости. Выпил лишнего. Был не в себе.

— Димка, чего ты хочешь?

— Вернуться. К тебе. К девочкам.

— Надо было думать раньше.

— Ошибка! Глупость! Кризис!

— Три месяца кризиса? Ты квартиру снял. Для встреч. Мы нашли документы.

Тишина. Долгая, как дорога в никуда.

— Откуда…

— Под кроватью. Не самое умное место для тайн.

— Вера, могу объяснить…

— Не надо. Заберёшь вещи из гаража. Мы всё сложили.

— Двадцать лет! Неужели из-за одной ошибки…

— Из-за одной? — Я села на кровать, провела рукой по покрывалу — Димкина сторона, его вмятина на матрасе, его подушка, которая ещё хранила форму его головы. — Ольга из бухгалтерии, пять лет назад. Ирина с объекта, три года назад. Продолжать?

Молчание.

— Откуда ты…

— Женщины всегда знают. Просто иногда предпочитают молчать. Ради семьи. Ради детей. Но знаешь что, Дима? Хватит.

— Но я же всегда возвращался!

— Какая честь. Спасибо, что выбирал меня — после того как побывал в чужих постелях.

— Не говори так!

— А как? Ласково? Нежно? «Ничего, Димочка, бывает, главное — ты вернулся»? Двадцать лет я это говорила. Хватит.

— Дрянь! Вечно всё опошлишь! Холодная стерва!

Вот он — настоящий. Минута раскаяния — и снова зубы наружу. Как вчера в сообщениях: «дрянь» в 05:44, «прости» в 05:45. Маятник без тормозов.

— Что ты сказал?

— Я не то… просто ты доводишь…

Отключилась. Хватит.

Холодная стерва. Так он обо мне. Двадцать лет грел постель, растил дочерей, строил медицинские центры — и «холодная стерва».

Телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.

— Алло?

— Вера Михайловна? Это Лена. Лена Беспалова.

Вот это номер. В прямом и переносном.

— Чего тебе?

— Хотела… извиниться. Не знала про годовщину. Он говорил — вы расходитесь.

— И ты поверила?

— Говорил — живёте как соседи. Любви нет. Остаётесь вместе только из-за детей.

Мужской набор отмазок. Стандартная комплектация: «жена не понимает», «мы давно чужие», «остаюсь ради детей». Продаётся в каждом спортклубе, поставляется вместе с абонементом.

— Лена, зачем звонишь?

— Не знаю. Сказать, что дура, наверное. Что поверила.

— Поверила. — Я помолчала. — Знаешь, он всем так говорит. Ольге говорил. Ирине говорил. Теперь тебе.

— Каким… Ольге и Ирине?

— Предыдущим. Ты думала — единственная?

Молчание. Потом — всхлип. Быстро же.

— И ещё. — Лена вдруг собралась, голос стал жёстче. — Вчера, когда вы ушли. Он назвал меня… набитой дурой. Сказал, я всё испортила.

Вот оно — истинное лицо. Для жены — «холодная стерва». Для любовницы — «набитая дура». Никого не любит. Никого не ценит. Только себя — и свой драгоценный комфорт.

— Берегите дочерей. — Лена тихо. — Он о них даже не вспомнил. Только о себе.

— Спасибо за совет.

— И ещё, Вера Михайловна… — пауза. — Он бывает жёстким. Когда выпьет. Будьте осторожны.

Отключилась. Я сидела с телефоном в руке, пережёвывая её последние слова. «Бывает жёстким.» За двадцать лет Димка ни разу не поднял на меня руку. Орал — да. Дверьми хлопал — да. Но чтобы ударить?

Хотя вчера под дверью он был как бешеный. Колотил ногами. Орал так, что, наверное, соседи слышали. А что будет, когда протрезвеет и поймёт масштаб потерь?

— Мам? — Саша присела рядом. — Кто звонил?

— Лена. Извинялась.

— Серьёзно? Совесть прорезалась?

— Видимо. И предупредила — папа бывает агрессивным.

Саша помолчала. Потом тихо, глядя в пол:

— Я видела. Как он швырнул телефон в стену. Когда сделка сорвалась. И как ударил кулаком по столу — так, что стакан разлетелся.

— Почему не сказала?

— А что говорить? Он не нас бил. Вещи.

Пока — вещи. Это «пока» повисло между нами, невысказанное, тяжёлое.

— Ладно. Продолжим. Чем быстрее закончим — тем лучше.

К вечеру двенадцать пакетов, два чемодана и коробки с обувью стояли в гараже. Вся Димкина жизнь — упакована, помечена, сдвинута к стене. Как реквизит после закрытия спектакля — ещё занимает место, но уже никому не нужен.

— Душ и спать, — скомандовала. — Завтра воскресенье.

— Мам, — Саша обняла. — Мы молодцы?

— Молодцы, солнышко.

— А завтра? — Анечка. — Что будем делать?

— Жить. Просто жить. По-новому.

Девочки ушли. Я осталась на кухне. Заварила чай — крепкий, обжигающий, с лимоном. Взяла телефон, набрала незнакомый номер.

«Вера Михайловна, это Сергей Воронов. Ваша мама дала контакт. Готов встретиться в понедельник.»

Ответила: «Понедельник. Десять утра. Договорились.»

Процесс запущен. Обратной дороги нет.

Легла на середину кровати — огромной, двуспальной, купленной на пятнадцатую годовщину. Димка тогда шутил: «Кровать для короля и королевы». Король сбежал. Королевство осталось.

Рыжик — нет, это Настин кот. Я дома. Здесь нет кота. Здесь пусто.

Закрыла глаза. Завтра — первый день без мужа. Странное слово — «без». Короткое, как щелчок выключателя. Было — и погасло.