Глава 1. Елена

Понедельник. Семь утра. Будильник орёт, как потерпевший — громко, настойчиво и с претензией на то, чтобы его услышал весь подъезд (соседи, наверное, думают, что я мужа пытаю). Я тянусь рукой, чтобы его вырубить, и попадаю локтем Сергею в бок. Он мычит что-то нечленораздельное, переворачивается и продолжает храпеть. Талант, что тут скажешь. Спать под собственный храп — это надо уметь (я бы с ума сошла, честное слово).

Встаю. Колени хрустят, как старая мебель — вроде ещё работает, но уже подаёт сигналы бедствия (та самая, которую собираешь три часа, а потом всё равно шатается). Сорок шесть лет, мать их. В этом возрасте уже не вскакиваешь с кровати, как газель, а выползаешь, как черепаха с радикулитом (черепаха хотя бы панцирь имеет, а у меня только халатик с драконами).

Скажете — преувеличиваю? А вы попробуйте проспать двадцать три года под храповую симфонию! (Бетховен бы сбежал из дома)

Иду на кухню. По дороге наступаю на что-то мокрое и холодное.

Носочек.

Серёжин.

Вчерашний.

Или позавчерашний.

Чёрт его знает!

Они у него все одинаковые — чёрненькие, с дырочками на больших пальцах (коллекция, блин). Археологи будущего найдут наш дом и напишут: «Здесь жило племя носкопоклонников. Судя по количеству артефактов, они приносили носки в жертву богу беспорядка» (и богу будет имя — Сергей).

На кухне меня встречает вчерашняя посуда. Стоит, сиротливо поблёскивает засохшими остатками ужина. Тарелочки обиделись (сковородочка вообще надулась, как капризный ребёнок). Я же вчера легла с мыслью: «К чёрту всё, помою утром». Утро наступило. К чёрту всё не ушло (как всегда, впрочем).

Ставлю чайничек. Он у нас электрический, новый, с подсветкой — Серёжа подарил на восьмое марта. Сказал: «Тебе же нравятся красивые вещи». Ага, нравятся. Особенно красивые платьица, духи и украшения. Но нет — чайник. С подсветкой. Чтоб я в темноте видела, как водичка кипит. Романтика, блин (хоть бы цветочки подарил, что ли).

Брак — это когда ты ждёшь бриллианты, а получаешь чайник. И радуешься, что хоть не пылесос.

Пока чайничек изображает северное сияние (мигает всеми цветами радуги), достаю из холодильника творожок. Обезжиренный. Потому что «Лена, ты же хотела похудеть». Это Серёжа вчера сказал, глядя, как я ем обычный, нормальный, девятипроцентный. Потом пошёл и купил этот — нолевой. По вкусу как замазка, только дороже (строители бы оценили, а я — нет).

Ем эту замазку и думаю: а ведь ночью я решила всё изменить. План написала, цели поставила. А вот сижу — жую обезжиренную тоску и ничего не делаю (классика жанра).

Сергей заходит на кухню. Свежий, выбритый, пахнет тем самым дорогим парфюмом (тысячи три за флакончик, не меньше). Рубашечка голубая — та самая, которую я вчера гладила сорок минут, потому что он любит, чтоб «стрелочки были видны из космоса» (космонавты, наверное, в шоке).

— Доброе утро, котик, — говорю я с улыбкой.

Он вздрагивает. Чашечка в его руке делает сальто и приземляется обратно. Чудом не разбилась (жалко, сервиз старый, пора менять).

— Ты... это... чего такая весёлая с утра?

— А что, нельзя? — щебечу я. — Понедельник же, новая неделя, новые возможности! (новые любовницы, хотела добавить, но сдержалась)

Смотрит на меня, как на сумасшедшую. Ещё бы — обычно по понедельникам я хожу, как туча грозовая, и бурчу про то, что «опять эта неделя началась» (а она, зараза, каждый раз начинается).

— Лен, — начинает он осторожно, — ты это... может, к врачу сходишь? К тому... как его... психологу?

— К психологу? — удивляюсь я. — Зачем?

— Ну, ты странная какая-то. Вчера котиком назвала, сегодня вот... улыбаешься (преступление века, да).

Ах да, я же у него улыбаться не должна. Я должна быть фоном. Серым, удобным, предсказуемым. Готовить, стирать, не задавать вопросов (робот-домохозяйка, версия 2.0).

— Серёж, — говорю я, — а помнишь, как мы познакомились?

Он напрягается. Мужики вообще не любят такие вопросы — для них это как контрольная по истории, к которой не готовился (двойка обеспечена).

— Ну... в институте вроде...

— На дискотеке, — поправляю я. — Ты танцевал, как робот со сломанной программой. Ручками дёргал в разные стороны, ножками вообще что-то невообразимое делал. Я смеялась до слёз (правда, тогда это казалось милым).

— И что? — буркает он.

— А то, что я тогда подумала: вот человек, которому плевать, что о нём думают. Смелый. Свободный (наивная дурочка была).

Молчит. Жуёт бутербродик — с докторской колбаской, маслицем и сырком. Калорий там больше, чем в целом тортике, но ему можно. Он же мужчина, ему нужны силы. На Кристи (стерва крашеная).

— Теперь ты танцуешь по-другому, — продолжаю я. — Правильно. Красиво. Как все (скучно, одним словом).

— Лена, ты к чему это?

— Да так, вспомнилось просто (месть — она из воспоминаний растёт).

Он доедает, встаёт, подходит ко мне. Чмокает в макушку — дежурно, автоматически, как ставят печать на документе (даже звук такой же — официальный).

— Кстати, — говорит, разглядывая меня, — ты бы это... в парикмахерскую сходила. Седина вон видна. И вообще... следила бы за собой больше (ага, щас, побежала).

Вот оно. Дождалась.

— Некрасиво? — спрашиваю невинно.

— Ну... неухоженно как-то. Ты же дома сидишь, времени полно. Могла бы собой заняться. Фитнес там, массажик. Другие женщины... (Кристи, например, да?)

— Какие другие? — перебиваю я.

— Да так... в общем смысле. На работе вон девчонки — все подтянутые, ухоженные (с силиконом и ботоксом, хотел бы добавить).

Девчонки. На работе. Кристи, значит, девчонка. С сардельками вместо губ и сиськами-дирижаблями (дирижёр нашёлся, оркестр играет).

— Понятно, — киваю я. — Учту.

Он удивлённо смотрит. Ждал скандала, наверное. Или слёз. А я улыбаюсь (зубы стиснула, но улыбаюсь).

— Ну, я пошёл, — бурчит он. — Сегодня поздно буду.

— Кристи... то есть, клиенты? — спрашиваю я.

Какая Кристи?!

Откуда?!

Что?!

Как?!

Ложечка выпадает из его рук, звякает обиженно — тоже в шоке.

— Какая Кристи?! — выдавливает он.

— Да я просто оговорилась, — машу рукой. — Хотела сказать «китайцы». Ты же говорил, с китайцами переговоры (ага, китайцы в красном платьице).

— А... да, китайцы, — выдыхает он. — Точно, китайцы.

Уходит. Дверь хлопает. Я считаю до десяти и иду к окошку. Смотрю, как он садится в машину. Но не уезжает сразу — сидит, в телефончике что-то набирает. Предупреждает свою Кристи, наверное. Мол, жена что-то подозревает (подозревает — это мягко сказано).

А жена не подозревает. Жена знает. Жена всё знает (и сделает вид, что не знает — пока).

Возвращаюсь на кухню. Выкидываю недоеденный обезжиренный кошмар в помойку. Ведёрко вздыхает — ему тоже гадость эта не нравится. Достаю нормальный творожок — тот, что прячу за кастрюльками. Со сметанкой. С сахарком. Ем и чувствую себя революционеркой (Че Гевара в халатике).

Телефончик звонит. Маша.

— Мам, привет! Как дела?

— Отлично, дочь. Папа твой сказал, что я неухоженная (прямо комплимент века).

— Что?! — возмущается она. — Да он сам-то на себя смотрел? У него животик, как у беременного бегемота!

— Маш, не ругай папу. Он у нас тигр (в полосочку от растяжек).

— Что? Мам, ты точно в порядке?

— В полном, — заверяю я. — Просто решила измениться немного. Кстати, помнишь тот спортзал, куда ты ходила? Как он назывался?

— «Фитнес-Лэнд» на Арбате. А что, ты собралась... (собралась, ещё как собралась!)

— Собралась, — перебиваю я. — Завтра пойду.

— Мам, это супер! Хочешь, я с тобой?

— Нет, спасибо, солнышко. Я сама (мне там с Кристи встречаться).

Кладу трубочку. Иду в спальню. Открываю шкаф. Он скрипит укоризненно — знает, что там не одежда, а кошмар на вешалках.

Боже, что за ужас! Растянутые футболочки-страдалицы, вылинявшие кофточки, джинсы времён динозавров. Это не гардероб, это музей «Как не надо одеваться» (вход бесплатный, выход — с депрессией).

Нахожу спортивный костюмчик. Розовый. С люрексом. Покупала лет пять назад в порыве «с понедельника начну новую жизнь». Понедельник тогда так и не наступил (до сегодняшнего дня).

Примеряю. Влезаю. С трудом, но влезаю. В зеркале — колобок в розовом. Но взгляд... Взгляд как у карпа на нересте — бешеный и целеустремлённый. Как тогда, двадцать пять лет назад, когда я на спор с девчонками выпила бутылку шампанского и потанцевала на столе. Серёжа тогда сказал: «Ты сумасшедшая!» И влюбился (дурак был молодой).

Интересно, что он скажет, когда увидит новую меня?

Хотя нет. Не интересно. Плевать, что он скажет (пусть хоть лопнет от удивления).

Звонок в дверь. Дверка вздрагивает — она тоже не ожидала гостей с утра. Иду открывать. На пороге Валентина Петровна с первого этажа. В халатике с павлинами, в бигудях размером с бигфута, с ведёрком и шваброй — боевой комплект сплетницы (готова к бою).

— Леночка, — шепчет она заговорщически, — я тут видела... Ваш Сергей Викторович вчера поздно пришёл. И не один!

Ложечка в моей руке дрогнула (предательница). Неужели Кристи сюда приводил?

— С кем? — спрашиваю спокойно.

— С Михалычем из третьего подъезда! Оба такие... весёленькие. Песни пели! (фальшивили, наверное, оба)

А, пьяные были. Ну это стандартно (классика жанра — мужская дружба в алкогольном угаре).

— Спасибо, что предупредили, — киваю я.

— Леночка, — продолжает она, — а вы это... за ним следите. Мужики в этом возрасте... сами знаете (кризис среднего возраста — диагноз века).

— Знаю, — соглашаюсь я. — Как раз собираюсь заняться слежкой. Профессионально (детектив Елена выходит на охоту).

Она смотрит на меня с восхищением и ужасом одновременно. Уходит, бормоча что-то про «современных женщин» (мы такие, да).

Закрываю дверь. Она облегчённо вздыхает — визит окончен. Иду на кухню. Достаю блокнотик.

План на сегодня:

Записаться к парикмахеру (убрать седину, а то Серёже не нравится)

Купить нормальную спортивную форму (розовый люрекс — перебор даже для меня)

Сходить на разведку к его офису (интересно, во сколько у них обед с Кристи)

Приготовить ужин (пусть думает, что всё нормально)

Не психовать (это самое сложное, честно)

Начинаю с парикмахера. Звоню в салон, где стригусь раз в год — на Новый год (экономлю, блин).

— Але, здравствуйте. Хочу записаться. Сегодня. Срочно. Как это «только через неделю»? А если я скажу, что это вопрос жизни и смерти? Моего мужа? Шучу, шучу. Хотя... А если доплачу? О, появилось окошечко? Какое совпадение! (деньги решают всё)

Записалась на три часа. До этого времени надо съездить за формой.

Еду в спортивный магазин. Продавщица — девочка лет двадцати, с хвостиком на макушке и прессом, который видно даже через футболочку (завидую молча), — смотрит на меня оценивающе.

— Вам для чего? — спрашивает она.

— Для мести, — отвечаю я.

Она моргает.

— В смысле?

— В прямом. Муж изменяет с фитоняшкой. Буду бороться (война объявлена).

— О, — оживляется она, — тогда вам нужно что-то убойное! Чтоб он обалдел! (правильная девочка, сразу всё поняла)

Следующие полчаса мы выбираем «боевой комплект». Чёрные лосинки («стройнят»), топик с пушапом («грудь поднимает»), кроссовочки («с амортизацией, чтоб коленки не убить»).

— И возьмите вот это, — она протягивает мне яркую повязочку на голову.

— Зачем?

— Когда волосы назад убраны, лицо открывается. Морщинки, конечно, виднее, но зато и глазки тоже. А у вас глазки красивые. Злые, но красивые (комплимент дня).

Покупаю всё. Четыре тысячи. Серёжа будет в шоке, когда увидит расход по карте. Хотя какая разница — он же вчера Кристи в «Прагу» водил за восемь тысяч (математика простая — я дешевле).

Еду в парикмахерскую. Мастер — женщина моих лет, с понимающим взглядом (видала таких, как я) — выслушивает мою историю (в сокращённом варианте) и говорит:

— Милая, вам нужно не просто седину закрасить. Вам нужно заявление сделать.

— Какое заявление?

— О том, что вы вернулись. В игру (игра престолов отдыхает).

Три часа она колдует над моей головой. Стрижёт, красит, укладывает. Ножнички щёлкают решительно (как гильотина). Я сижу и читаю журнальчик, где написано «Как вернуть мужа за 10 дней». Фигня полная. Мне не надо его возвращать. Мне надо, чтоб он понял, кого потерял (разница принципиальная).

Месть — это не скандал. Это искусство. Как балет, только вместо пачки — лосины, а вместо пуантов — кроссовки.

— Готово, — объявляет мастер.

Смотрю в зеркало.

Это...

Это не я.

То есть я, но другая.

Волосы тёмно-каштановые, с медными прядками. Стрижка — не короткая, но и не «хвост уставшей мамы». Что-то среднее, стильное, с чёлочкой (минус пять лет сразу).

— Теперь макияж, — говорит мастер.

— Не надо, я не умею краситься (руки не оттуда растут).

— А надо научиться. Хотя бы тушь и помадку. Красную (боевая раскраска).

Покупаю тушь и помадку. «Страстная вишня», как я и хотела (вишенка на торте мести).

Выхожу из салона. Ловлю отражение в витрине. Витрина подмигивает — мол, неплохо вышло. Нормально. Даже хорошо. Даже очень (сама себе нравлюсь — это прогресс).

Еду к офису Сергея. «Альфа-Плаза», бизнес-центр с претензией на крутость (понты дороже денег). Паркуюсь неподалёку, достаю бутербродик (с нормальным сыром, не обезжиренным) и устраиваюсь ждать.

Час дня. Из офиса выходят люди — обеденный перерыв.

Вот и Сергей.

И...

Да, Кристи.

В красном платьице.

Обтягивающем.

Коротком.

В ноябре!

Дура крашеная!

Не холодно ей, интересно? Хотя с силиконом, наверное, теплее (встроенная грелка).

Они идут к кафе напротив. Садятся у окна. Специально, наверное, чтоб все видели, какой у Сергея «тигриный» улов (тигр, блин, домашний).

Сижу в машине. Вижу их через окно кафе. Он что-то оживлённо рассказывает, размахивает ручками. Она смеётся — громко, театрально. Достаю телефон, фотографирую через стекло. Хватит на сегодня доказательств.

Он что-то ей говорит, жестикулирует как ветряная мельница. Она хохочет, запрокидывая голову. Фальшиво так (как его пение в душе).

А потом... Потом она кладёт руку на его руку. И он не убирает. Сидит, улыбается, как идиот (влюблённый идиот — диагноз).

Знаете, что я чувствую? Как будто смотрю дешёвый сериал, где актёры забыли текст, а режиссёр ушёл бухать. Скучно. Предсказуемо. Хочется переключить канал (но пульт сломался).

Фотографирую их ещё раз. Для коллекции (пригодится на суде).

И тут происходит интересное. Кристи встаёт и идёт в туалет (наверное, силикон поправить). А Сергей остаётся один. Достаёт телефон, начинает что-то листать. И лицо у него становится... как яблоко в компоте. Вроде ещё держится, но всё — не то. Усталое. Старое. Несчастное (ага, тяжело молодым прикидываться).

Может, ему тоже тяжело играть молодого тигра?

Плевать (пусть мучается).

Кристи возвращается. Садится. Но не на своё место, а рядом с ним. Прижимается. Что-то шепчет на ухо (наверное, про свой пресс рассказывает).

Всё. Хватит. Видела достаточно.

Завожу мотор. Старая машина кашляет, но заводится. Еду домой.

Дома готовлю котлетки. Настоящие, мясные, сочные. С любовью. И с секретным ингредиентом — чёрным перчиком. Много перчика. Очень много (пусть горит, как моя обида).

Котлетки шипят на сковородочке, как будто лично Кристи обсуждают: «Фу, стерва! На помойку её!» Я с ними согласна.

Сергей любит, когда остренько.

Вот пусть и получит (во всех смыслах).

К семи вечера стол накрыт. Свечки горят (романтика, блин). Я в платьице — том самом, которое пять лет в шкафу висело. Еле влезла, но влезла (победа!).

Сергей приходит в половине восьмого. С цветами. Розы. Красные. Как помада Кристи (совпадение? не думаю).

— Это тебе, — бурчит он.

— Спасибо, дорогой. Садись, ужинать будем (последний ужин, можно сказать).

Садится. Ест. После первой котлетки начинает кашлять.

— Остро что-то...

— Перчик добавила. Для вкуса. Ты же любишь поострее? (или только Кристи острая?)

Кивает.

Ест дальше.

Потеет.

Пьёт водичку стаканами.

Мучается.

(Вот так и буду его тушить специями, пока не прогорит)

— Лен, — начинает он, — насчёт сегодня...

— Что насчёт сегодня?

— Ну, Кристина... Мы правда работаем вместе (работаете, видела).

— Я знаю.

— И это был рабочий обед (с прижиманиями и шептанием — интересная работа).

— Конечно.

— Ты мне веришь?

Смотрю на него. На моего мужа. Отца моих детей. Человека, с которым прожила двадцать три года. Который врёт мне в глаза и думает, что я дура (ошибается, козёл).

— Конечно, верю, котик.

Он опять давится. Котлеткой на этот раз (котлетка мстит за меня).

— Почему ты меня так называешь?

— А как называть? Тигром? (полосатым, от растяжек)

Бледнеет.

Краснеет.

Снова бледнеет.

Светофор, блин!

— Лена, ты странная какая-то в последнее время.

— Меняюсь, — пожимаю плечами. — Ты же сам сказал — надо за собой следить. Вот и слежу (за тобой в том числе).

После ужина он уходит в комнату — «работать». А я мою посудку и улыбаюсь. Тарелочки довольно позвякивают — им моя месть нравится.

Потому что завтра утром я иду в «Фитнес-Лэнд». Где занимается Кристи. В десять утра. Как раз, когда у неё тренировка (информация из переписки — спасибо, Серёжа).

И мы с ней потренируемся. О, как мы потренируемся! (пресс качать буду с особым удовольствием)

А пока... Пока я открываю блокнотик и дописываю план:

Пункт шестой: Заставить Кристи нервничать.

Пункт седьмой: Заставить Сергея паниковать.

Пункт восьмой: Наслаждаться процессом.

(Особенно последним пунктом — он самый вкусный)

Ложусь спать. Сергей ещё «работает» — слышу, как клавиатура стучит (наверное, Кристи пишет, как всё прошло). Подушка сочувственно принимает мою голову — она на моей стороне.

Завтра будет интересный день. Очень интересный.

Спокойной ночи, Серёжа. Спи крепко. Пока можешь (потом будет не до сна).