ГЛАВА 3. «Отец»

ИРИС

Адрес из письма привёл меня в старый район — Петроградская сторона, тихие улицы, дома с облупившейся штукатуркой. Третий этаж, квартира двенадцать. Звонок — старый, кнопочный, с треснувшей клавишей.

Я стояла перед дверью и дышала. Ровно, глубоко — как учила себя. Когда страшно — считай. Когда совсем страшно — дыши.

Амир улетел вчера. Поцеловал детей (Мидас повис на шее, Дина протянула динозавра — «он защищает»), поцеловал меня — долго, с тем выражением, от которого перехватывает горло, — и уехал. «Два дня, Цветок. Максимум». Мы оба знали, что «два дня» — это наше заклинание, наша молитва, наше «всё будет хорошо». Пусть.

Одной — сюда. К человеку, которого я никогда не видела (или видела, но не помню — три года, слишком рано). К отцу, который отдал меня и исчез на двадцать три года. К мужчине, написавшему: «Прости. Если имею право просить».

Имеешь ли?

Я нажала звонок.

Тишина. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, с паузами. Человек, которому трудно ходить.

Замок щёлкнул. Дверь открылась — не полностью, на цепочку. В щели — глаз. Карий, с жёлтыми прожилками. Уставший.

— Кто?

— Ирис. Ваша... Андрей?

Тишина. Длинная, как коридор во дворце Амира.

Цепочка упала. Дверь открылась.

Мужчина. Пятьдесят пять — но выглядел на все семьдесят. Худой, с серым лицом, с тёмными кругами под глазами. Волосы — седые, редкие. Домашний халат, тапочки.

Но глаза. Глаза — мои. Миндалевидные, с золотистым отливом. Те самые, которые Зарема называла «Бэллиными», которые Амир увидел в ресторане «Бриз» и потерял голову. Мои глаза — в чужом, изношенном лице.

— Ирис, — он прошептал. — Господи. Ирис.

Мы стояли в дверях — он и я, отец и дочь, незнакомые люди с одинаковыми глазами, — и не знали, что делать. Обняться? Пожать руки? Закрыть дверь и уйти?

— Можно войти?

— Да. Конечно. Прости — не ожидал так скоро. Думал, ты не придёшь.

Квартира — однокомнатная, маленькая, с высокими потолками и старой мебелью. Чисто, но бедно. Книжные полки — во всю стену, от пола до потолка. На столе — лекарства, стакан воды, очки.

— Чай? — он суетился. — У меня есть... Где-то был...

— Не надо, Андрей. Сядь. Поговорим.

Мы сели друг напротив друга. Стол между нами — узкий, кухонный, с клеёнкой в цветочек. На стене — фотография. Молодая женщина с тёмными волосами и мой подбородок.

— Мама?

— Светлана. Да. Единственная фотография, которую я смог сохранить.

Тишина. Я смотрела на фотографию — та же, что была в конверте, только эта — в рамке, выцветшая, с загнутым углом.

— Расскажи мне, — я повернулась к нему. — Всё. С начала.

Он рассказал. Долго — два часа, с паузами, с водой, с таблетками, которые он пил через каждые полчаса (почки — у него тоже почки; наследственность, подумала я, и от этого стало горько-смешно).

Светлана — его жена, моя мать — дочь того самого деда, чей бизнес я теперь наследовала. Красивая, умная, своенравная (как все женщины в этой семье, видимо). Дмитрий — её брат — работал в семейном деле, но хотел большего. Связался с людьми, которых не стоило знать. Затянул Светлану — через бизнес, через деньги.

— Я предупреждал. Говорил — Свете не нужно в это лезть. Она не слушала. Она... — он замолчал. Потёр лицо ладонями. — Она была как ты. Упрямая. Если решила — всё. Не свернёшь.

— Что произошло?

— Расстреляли. В машине. Ехали домой — обычный вечер, обычная дорога. Два мотоцикла. Десять выстрелов. Света — сразу. Я — два ранения, выжил. Чудом.

— А я?

— Тебя не было в машине. Ты была с няней. Тебе — три года. Когда я выписался из больницы — месяц спустя — я понял: те люди всё ещё ищут. Не Свету — меня. Я знал слишком много. Дмитрий... — он скривился, — Дмитрий предложил сделку. Он берёт тебя, я — исчезаю. Он получает бизнес деда (как опекун), я — жизнь.

— И ты согласился.

— А что мне оставалось? Меня хотели убить, Ирис! Если бы я остался — убили бы и меня, и, может, тебя тоже!

— Ты мог забрать меня с собой.

— Куда? Я жил по подвалам. По чужим квартирам. С ранениями, без денег, без документов. Какая жизнь — для ребёнка?

— Любая. Любая жизнь с отцом — лучше, чем двадцать лет с чужим человеком, который использует тебя ради денег.

Он опустил голову. Его руки на столе — худые, в старческих пятнах, с набухшими венами. Руки человека, который жил не вдвое, а вдесятеро тяжелее, чем заслуживал.

— Ирис. Я следил за тобой. Каждый год. Дмитрий первые годы присылал фотографии — школьные, с утренников. Потом перестал. Но я находил — через знакомых, через соцсети, когда они появились. Видел, как ты растёшь. Как поступила в университет. Как...

Он замолчал. Сглотнул.

— Я был на твоей свадьбе. Ирис. Среди гостей — инкогнито, Дмитрий пригласил, не зная, что я приду. Я стоял в толпе и смотрел на тебя в свадебном платье. И ты была — Света. Один в один. Те же глаза, тот же подбородок, та же улыбка.

— Ты был на свадьбе? Ты видел, как меня похитили?

— Видел. Я стоял в десяти метрах. Видел чёрную машину, видел, как тебя... — его голос сорвался. — Я не смог защитить. Снова. Как Свету — не смог. Как тебя — не смог. Я бросился к тебе, но охрана — его люди — оттеснили. И машина уехала. И ты — уехала. И я стоял на асфальте с твоим букетом, который подобрал, и...

Тишина. Я смотрела на этого человека — сломленного, больного, постаревшего на двадцать лет за десять — и пыталась понять, что я чувствую. Злость? Жалость? Любовь? Отвращение?

Ничего из этого. И всё — одновременно.

— Ты мог найти меня потом. После похищения. После Амира. После всего. Ты мог прийти в больницу, когда у меня был выкидыш. Мог позвонить, когда меня бил Акбар. Мог — хоть что-то сделать.

— Я не знал. Ирис, клянусь — я не знал, что с тобой происходило. Дмитрий мне не сообщал. Я узнал — потом, из новостей, когда арестовали Амира. И когда ты исчезла с Акбаром — я снова потерял тебя. Искал. Не нашёл. Ты была без документов, без телефона...

— Удобно. Все всегда «не знали» и «не могли». Дмитрий не мог спасти Бэллу. Шейх не мог признать Амира. Ты не мог найти собственную дочь. Целый мир мужчин, которые «не могли».

Он опустил глаза. Не ответил. А что тут ответить?

Я встала. Подошла к фотографии мамы на стене. Светлана. Молодая, улыбающаяся, не знающая, что мир несправедлив. Как Бэлла — на деревенском празднике, за секунду до того, как увидела чужие глаза у стены.

— Я не прощаю тебя, — сказала тихо, не оборачиваясь. — Пока — не прощаю. Может, потом. Может — нет. Но я хочу, чтобы ты знал: у тебя есть внуки. Мидас — четыре года. Дина — три. У Мидаса — твои скулы. У Дины — мамины глаза.

Тишина. Потом — звук, который я не ожидала: он плакал. Тихо, сдавленно, как плачут мужчины, которые разучились это делать и вспомнили заново.

— Ирис...

— Мне пора. У меня — дети, работа, муж, который сейчас в Эмиратах решает вопрос двадцатилетней давности. У меня — жизнь. Полная. Трудная. Но — моя.

Я обернулась. Он сидел за столом — с мокрым лицом, с трясущимися руками, с глазами, в которых я видела себя.

— Если захочешь — позвони. Номер — у Алины. Она знает.

— Алина? Она... знает обо мне?

— Алина знает всё. Она — моя мама. Не по крови. Но — моя.

Я вышла. Закрыла дверь. Прислонилась к стене в подъезде — холодной, облупленной — и стояла так минуту, две, три. Считала дыхание. Один. Два. Три.

Потом — достала телефон. Набрала Амира.

— Цветок. Ты как? Что-то случилось?

— Я нашла отца.

— И?

— Он — сломанный человек. Как все мужчины в моей жизни, кроме тебя.

— Ирис...

— Амир. Возвращайся. Пожалуйста. Быстрее.

— Завтра. Обещаю.

— Два дня?

— Один. Завтра утром. Обещаю, Цветок.

Я убрала телефон. Вышла из подъезда. Петербург — весенний, мокрый, с запахом сирени и выхлопных газов. Мой город. Мой дом.

Шла по улице и думала: мы все — дети своих родителей. Бэлла — дочь Касима. Амир — сын Бэллы. Я — дочь Светланы и Андрея. Мидас и Дина — наши. И через нас — через каждого — тянется нить. Тонкая, золотая, как цепочка амулета. Не рвётся. Даже когда кажется, что порвалась, — не рвётся.

Потому что мы — не ломаемся.

Никогда.