ГЛАВА 2. «Тени»

АМИР

Шейх Абдулла умер во вторник. Тихо, во сне, в своём дворце — в той самой спальне, где он когда-то приходил к Бэлле и говорил «ты заслуживаешь лучшего», а потом уходил и ничего не делал.

Узнал я от Агзама. Звонок — в шесть утра, пока Ирис спала. Голос — ровный, деловой:

— Отец скончался. Похороны — послезавтра. Мухамед уже здесь. Гера — в трауре. Официально.

— А неофициально?

— Неофициально — празднует. Теперь всё — её. Через сыновей, разумеется. Мы наследники. Ты — нет.

— Я и не претендую.

— Знаю. Но — Амир. Она знает, что ты жив.

Мир — замер. Как плёнка, которую поставили на паузу.

— Откуда?

— Не знаю. У неё — везде глаза. Мухамед, может быть. Или кто-то из прислуги. Неважно — она знает. И если она решит, что ты — угроза...

— Я не угроза. У меня нет претензий на наследство.

— Амир, ей плевать на претензии. Ей важен контроль. А ты — неконтролируемый фактор. Ты всегда таким был. И теперь, когда у тебя — жена, дети, бизнес в России... Это — рычаги. Она ими воспользуется.

Тишина. За стеной — Мидас кричал что-то про динозавра. Обычное утро. Каша, чай, детский крик. А по ту сторону телефона — дворец, золото, мрамор и женщина, которая убила мою мать.

— Агзам. У меня есть документы. Доказательства — что Гера сделала с моей матерью. Свидетельства прислуги, записи камер (Зарема сохранила). Я собирал это двадцать лет. Если я передам это тебе — что ты сделаешь?

Долгая пауза. Слышно — дыхание. Тяжёлое.

— Ты просишь, чтобы я выступил против собственной матери?

— Я прошу, чтобы ты сделал то, что правильно. Ты знаешь — что она сделала. Ты знал с пятнадцати лет, когда пришёл ко мне извиняться. Помнишь?

— Помню.

— Тогда — реши. Я прилечу, привезу документы. А ты — решишь.

— Мне нужно время.

— Времени нет, Агзам. Если Гера ударит первой — времени не будет ни у кого.

Звонок закончился. Я сидел в кабинете, с фотографией мамы перед глазами, и думал: двадцать лет. Двадцать лет я ждал этого момента — когда смогу посмотреть Гере в глаза и сказать: «Я знаю, что ты сделала. И теперь — знают все».

Двадцать лет — и вот он, момент. А мне — страшно. Не за себя. За них. За Ирис, за Мидаса, за Дину. За семью, которую я построил из пепла и которую Гера может разрушить одним телефонным звонком.

Ирис пришла в кабинет через час. Стояла в дверях — в домашнем, босиком, с чашкой чая. Смотрела на фотографию Бэллы на моём столе.

— Расскажи.

Я рассказал. Всё — про звонок Агзама, про смерть шейха, про то, что Гера знает о моём существовании. Про документы, которые я хранил двадцать лет. Про план.

Ирис слушала молча. Ни одного вопроса, ни одного перебивания. Когда я закончил — тишина. Она отпила чай. Поставила чашку.

— Лети.

— Ирис...

— Лети. Закрой это. Двадцать лет — достаточно. Бэлла ждала. И ты ждал. Хватит.

— А если Гера ударит здесь? По тебе? По детям?

— Зарема, Павел, Раиль (он до сих пор работал — на нас, после смерти Дмитрия). Мы справимся. Не первый раз.

Я смотрел на неё — на эту женщину, которая в двадцать лет боялась тигрицы в коридоре, а в двадцать шесть спокойно отправляла мужа на войну с женщиной, убившей его мать, — и понимал: она сильнее меня. Всегда была. Просто раньше — не знала этого.

— Договорились. Лечу через три дня. Как только Павел оформит документы.

— Амир.

— Да.

— Мне тоже нужно тебе кое-что рассказать.

Она достала из кармана конверт — кремовый, плотный, с надписью от руки. Я прочитал письмо. Посмотрел на фотографию — молодая женщина с Ирисиными глазами.

— Твой отец.

— Настоящий. Живой. Здесь, в Петербурге.

Я положил письмо на стол. Рядом с фотографией Бэллы — фотография Светланы. Две женщины, две матери, две жертвы мужчин, которые не смогли их защитить. Параллель — настолько точная, что по спине прошёл холод.

— Ты хочешь его найти?

— Не знаю. Может быть. Когда ты вернёшься.

— Вместе?

— Вместе.

Она подошла, села мне на колени (как тогда — в Эмиратах, утром, после завтрака, когда я подхватывал её и нёс в спальню). Положила голову мне на плечо.

— Амир. Мы оба — дети людей, которых убили. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И мы оба — выжили. И нашли друг друга. Это — не совпадение.

— Нет. Не совпадение.

Амулет — между нами, на её груди. Тёплый, золотой, Бэллин. Мой. Наш.

Следующие три дня я готовился. Павел собирал документы — копии, заверенные нотариусом, с переводом на арабский. Двадцать лет улик: показания Заремы (записанные на диктофон — Зарема надиктовала всё, трясущимися руками, глядя мне в глаза), записи старых камер дворца (которые Зарема вынесла в тряпке, спрятав под юбкой), свидетельство повитухи, которая принимала роды у Бэллы и которая видела, как Гера подсылала людей.

Тяжёлая папка. Двадцать лет жизни — в килограмме бумаги.

Параллельно — Ростислав. Ирис взяла его на работу. Я узнал — не от неё, а от Раиля, который по-прежнему следил за всем, что происходило в нашей жизни, как верный пёс.

— Белов? Серьёзно?

— Он юрист. Нам нужен юрист. Павел перегружен.

— Ирис, этот человек...

— Этот человек — прошлое. Моё прошлое. Он сломлен, разорён, Тея обобрала его до нитки. Он просит шанс. Я — даю.

— Ты слишком добрая.

— Я — практичная. Он работает за половину ставки и не задаёт вопросов. Алина его контролирует. Раиль — присматривает. Всё под контролем.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже не нравится, когда ты прячешь телефон. Но я молчу.

Удар ниже пояса. Точный. Я засмеялся — потому что она была права, и потому что спорить с Ирис, когда она права, — пустая трата времени.

— Ладно, Цветок. Ладно. Но если он...

— Если он что-то выкинет — я разберусь сама. Не маленькая.

Не маленькая. Двадцать шесть лет, двое детей, свой бизнес, почки, которые еле работают, и стальной стержень внутри, который не смог сломать ни Арес, ни Акбар, ни год ада.

Не маленькая. Нет. Давно — не маленькая.