ПРОЛОГ. «Письмо»

Коробку с вещами Дмитрия привезли в среду.

Алина позвонила утром — голос ровный, сухой, деловой. За три года после его смерти она научилась говорить о нём так, будто речь шла о чужом человеке. Бывший муж, бывший обманщик, бывший отец (не отец) — бывший всё.

— Ирис, из его офиса прислали архив. Три коробки. Я не хочу это у себя. Заберёшь?

— Привози.

Коробки стояли в моём кабинете — картонные, пыльные, перевязанные скотчем. Папки, договоры, старые визитки, ежедневники. Жизнь человека, упакованная в макулатуру.

Я разбирала методично — папку за папкой, документ за документом. Бизнес-планы (Павел просматривал параллельно — вдруг что-то важное для наследства). Старые контракты — в том числе с шейхом Абдуллой, с пометками на полях, Дмитриевым почерком. Фотографии — деловые встречи, рукопожатия, безликие лица в костюмах.

На дне третьей коробки — конверт. Плотный, кремовый, запечатанный. На нём — мой адрес. Старый, родительский, где мы жили до всего. И надпись — от руки, незнакомым почерком:

«Ирис. Открыть, когда исполнится двадцать пять».

Мне двадцать шесть. Опоздание — год. Или двадцать лет, смотря как считать.

Я повертела конверт. Тяжёлый — внутри не только бумага. Что-то ещё: маленькое, твёрдое, угловатое.

Вскрыла.

Письмо — два листа, исписанных мелким ровным почерком. И фотография: молодая женщина с тёмными волосами, с моими глазами — миндалевидными, золотистыми. Она улыбалась — широко, открыто, с тем выражением, которое бывает у людей, которые ещё не знают, что мир несправедлив.

Мама. Моя настоящая мама. Светлана.

И письмо — от него. От моего настоящего отца.

«Ирис. Дочка. Если ты читаешь это — значит, тебе двадцать пять, и значит, Дмитрий сдержал обещание (хотя бы одно из всех). Меня зовут Андрей. Я — твой отец. Настоящий. Не тот, кто тебя воспитывал, — тот, кто тебя родил.

Я жив. Я знаю, что тебе говорили другое. Что я исчез. Сбежал. Бросил. Это — половина правды. Другая половина — я был вынужден. После того, как убили твою маму, меня хотели убить тоже. Я отдал тебя Дмитрию — единственному родственнику, которому мог доверять. Или думал, что мог.

Я следил за тобой. Издалека. Все эти годы. Я видел, как ты росла. Видел школьные фотографии (Дмитрий присылал — первые годы, потом перестал). Видел, как ты поступила в университет. Видел — но не мог подойти. Потому что те люди, которые убили Свету, — они всё ещё ищут меня.

Прости. За всё. За то, что не был рядом. За то, что позволил чужим людям растить мою дочь. За то, что не нашёл способа вернуться раньше.

Если хочешь — найди меня. Адрес — на обратной стороне фотографии. Если не хочешь — я пойму. Имею ли право просить — не знаю. Но прошу.

Твой отец. Андрей».

Я перевернула фотографию. Адрес — петербургский. Улица, дом, квартира. Чернилами, тем же почерком.

Положила письмо на стол. Фотографию — рядом. Смотрела на мамино лицо — молодое, двадцатипятилетнее. Мои глаза. Мой подбородок. Мой упрямый лоб.

Светлана. Мама, которую я никогда не знала. Которую убили, когда мне было три. Которая любила итальянские имена (как Бэлла — тоже). Которая не успела ничего — ни вырастить, ни рассказать, ни предупредить.

Руки не дрожали. Глаза — сухие. Я не та девочка, которая трясётся и плачет от каждого удара. Я — женщина, мать двоих детей, которая прошла через золотую клетку, подвал Ареса, кулаки Акбара и год без Амира. Меня сложно удивить.

Но это письмо — удивило.

Отец. Живой. В этом городе. Все эти годы — в этом городе.

Я убрала конверт в ящик стола. Закрыла на ключ. Вечером — расскажу Амиру. Или не расскажу. Или...

Нет. Расскажу. Мы договаривались — никаких секретов. Никаких обменов, никаких «я решу сам». Вместе.

Всегда — вместе.