ГЛАВА 3. «Новости»

ИРИС

Россия. Петербург. Квартира, которую Акбар снял в центре — две комнаты, высокие потолки, вид на канал. После дворца Амира — коробка. После подвала Ареса — рай.

Акбар привёз меня обратно через три дня — оказалось, его бизнес в России, не в Эмиратах. Я не спрашивала, какой именно. Не хотела знать.

Первую неделю я лежала. Просто лежала на кровати и смотрела в потолок. Белый, без золотых звёзд, без росписи — просто потолок. И мне этого хватало. Лежать и не двигаться. Не думать. Не чувствовать.

Зарема приехала на второй день — постаревшая, с тёмными кругами под глазами. Обняла меня так, что я не могла дышать, и шептала: «Дитя моё, дитя моё» — и от этого шёпота что-то внутри меня наконец треснуло, и я заплакала. Впервые за всё время — с похищения, с Ареса, с Акбара — заплакала. Тихо, без звука, и Зарема гладила меня по голове и молчала, потому что слова были не нужны.

— Мидас жив, — она сказала это, когда я немного успокоилась. — Три пули. Выжил. Его лечат. Амир... Амир бы гордился им.

Амир. При звуке его имени — каждый раз — что-то внутри сжималось. Как судорога, как спазм. Я не могла произносить его имя вслух. Не могла думать о нём дольше нескольких секунд, потому что за секундами — пропасть. Бездонная, чёрная.

Врач пришёл на третий день. Молодой, с породистым лицом и очками, которые он нервно протирал каждые две минуты. Акбар привёл его — без спроса, без «хочешь ли ты».

— Ирис, это доктор Виталий Владимирович. Он тебя осмотрит.

— Я не...

— Это не обсуждается. Ребёнок.

Осмотр. Анализы. Слова, от которых мир снова покачнулся:

— Восемь недель. Беременность подтверждена. Развивается нормально, но... Ирис, у вас проблемы с почками. Камни. И одна почка — в плохом состоянии. Вам нужно наблюдение. Серьёзное.

Почки. Ребёнок. Наручники оставили следы на запястьях, подвал оставил простуду, стресс оставил бессонницу — и ко всему этому добавились камни в почках.

— Это лечится?

— Лечится. Но вам нельзя нервничать. Категорически.

Нервничать. Категорически нельзя. А в остальном — всё прекрасно: я беременна от мёртвого человека, формально замужем за его бывшим другом, мои родители считают, что я сбежала, и у меня камни в почках.

Не нервничать? Легко.

Звонок отцу произошёл случайно. Акбар оставил телефон на столе — ненадолго, на пять минут, пока вышел. Я схватила его и набрала номер. Руки тряслись так, что промахнулась дважды.

Гудок. Второй. Третий. Щелчок.

— Алло?

Папин голос. Родной. Тёплый. Такой знакомый, что у меня перехватило горло.

— Папа.

Тишина. Секунда. Две.

— Ирис?! Ирис, доченька! Где ты? Что с тобой? Мы тебя ищем! ФСБ, полиция — все ищут! Что этот негодяй...

— Папа, послушай. Я жива. Со мной всё в порядке. Амир... Амир погиб, папа. Его убили. Я сейчас с другим человеком, он...

— Что значит — с другим?! Ирис, ты в своём уме?! Тебя похитили, а ты «с другим»?!

— Папа, пожалуйста, дай мне сказать...

— Немедленно скажи, где ты! Мы приедем! Я вытащу тебя!

Акбар вошёл. Увидел телефон в моих руках. Его лицо — на секунду — стало таким, что я поняла: он мог бы ударить. Мог бы — но не ударил. Вместо этого забрал телефон. Молча. Нажал отбой.

— Я же просил, — тихо, ровно. — Без звонков.

— Это мой отец!

— Это человек, который подключил федералов. Которые уже ищут и тебя, и меня. Ты только что дала им номер. Через час этот телефон — в мусорном баке. А через два — мы переезжаем.

Мы переехали. Другая квартира, другой район. И ещё раз — через неделю. И ещё. Акбар был параноиком — или разумным человеком. Грань — тонкая.

Больница. Плановый осмотр, третий месяц беременности. Я сидела в приёмной и смотрела на стену — белую, чистую, безликую. По телевизору над стойкой регистрации — новости.

«...Сегодня в петербургской клинике обнаружен документ о задержании известного...»

Я не слушала. Смотрела на стену и думала о том, что через шесть месяцев у меня будет ребёнок. Что ему нужно имя. Что ему нужен отец — а отца нет. Что ему нужна семья — а семьи нет.

— Ирис!

Мама. Алина. Стояла в дверях приёмной — в пальто, с зонтом, с тем лицом, которое бывает у людей, когда они увидели призрак. Бледная, с красными глазами, постаревшая на десять лет за эти месяцы.

— Мама!

Она кинулась ко мне. Обняла — и от её запаха (духи, которые она носила двадцать лет, — одни и те же, цветочные, лёгкие) я снова заплакала. Мы стояли посреди больничного коридора и плакали обе, и медсёстры обходили нас, как обходят лужу, — осторожно, с сочувствием.

— Доченька, что с тобой? Где ты была? Мы чуть с ума не сошли!

— Мама, я беременна.

Тишина. Мама отстранилась. Посмотрела на мой живот — ещё плоский, незаметный под свободным свитером.

— От... От него? От Амира?

— Да.

— Господи. Ирис...

— Папа знает?

Мамино лицо изменилось. Тень — быстрая, болезненная.

— Папа... Папа очень зол, Ирис. Когда узнает про ребёнка...

— Пусть злится. Это мой ребёнок. Я его рожу.

Мама кивнула. Её глаза — мокрые, красные — смотрели на меня с тем выражением, которое я помнила с детства: безусловная любовь. Та, которая не задаёт вопросов. Которая не судит. Которая просто — есть.

— Конечно, родишь. Никто тебе не даст ничего дурного сделать с ребёнком. У нас будет крошка!

Папа появился через час. Вошёл в палату — высокий, в костюме, с лицом человека, который пришёл воевать. За ним — двое охранников, которых я не знала.

— Ирис.

— Папа.

— Ты выходишь за бандита замуж? Рожаешь от преступника? Ты в своём уме?

— Амир погиб, папа. И он не был преступником — не таким, как ты думаешь.

— Он тебя похитил! С собственной свадьбы!

— Да. И это было лучшее, что со мной случилось. Потому что мой жених в это время спал с моей подругой. Ты знал, папа? Ты ведь знал — и молчал.

Удар. Я видела, как отец дёрнулся — физически, как от пощёчины.

— Это не одно и то же, Ирис.

— Нет. Не одно. Одно — хуже другого.

Тишина. Мама — у стены, со сцепленными руками. Папа — посреди палаты, с багровым лицом.

— Ирис, послушай меня. Я заберу тебя отсюда. Мы найдём врачей, вылечим тебя, всё будет...

— У тебя нет на это права!

— Я твой отец!

— Правда?

Это вырвалось раньше, чем я успела подумать. Мамино лицо — белое. Папино — серое.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Я останусь здесь. Спасибо, что пришли.

Папа развернулся и вышел — резко, как выходят из комнаты, где нечем дышать. На пороге обернулся:

— Этот ребёнок... Если ты думаешь, что я позволю...

— Уходи, папа. Пожалуйста.

Дверь закрылась. Мама подошла ко мне. Села на край кровати. Взяла за руку.

— Он успокоится. Он просто напуган. Мы оба — напуганы.

— Мама, я знаю, что вы меня любите. Но этот ребёнок — мой. И я не позволю никому решать за него. Ни папе. Ни Акбару. Никому.

Мама кивнула. Сжала мою руку крепче.

— Конечно, дочка. Конечно.

Я закрыла глаза. Амулет на груди — тёплый, тяжёлый. Бэллин. Мамин. Теперь — мой. И скоро — его. Моего ребёнка. Ребёнка, который будет знать, кто его отец. Кто его бабушка. Кто танцевала на деревенском празднике и кто стоял перед золотой клеткой и не ломался.

Мы не ломаемся. Ни Бэлла. Ни я. Ни мой ребёнок.

Никогда.