ГЛАВА 2. «Акбар»

ИРИС

Самолёт — частный, с кожаными креслами и баром, который стоил дороже, чем квартира моих родителей. За иллюминатором — облака, густые, белые, и ничего больше. Ни земли, ни неба — только вата, в которой мы летели, как в коконе.

Акбар сидел напротив. Пил что-то прозрачное из стакана — тоник? Вода? — и смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась читать: оценка. Не мужская, не хищная — деловая. Он считал. Просчитывал — меня, ситуацию, варианты.

— Ешь, — он кивнул на поднос с фруктами и соком. — Ребёнку нужны витамины.

— Откуда ты знаешь, что я беременна? Я сама не знала.

— Зарема. Она заметила ещё в Эмиратах — до твоего отъезда. Сказала мне.

— Зарема — твоя мать.

Он поднял глаза от стакана. Впервые за весь перелёт — что-то мелькнуло в этих каменных глазах. Не тепло — трещина. Маленькая, быстрая, тут же затянувшаяся.

— Да. Моя мать.

— Она вырастила Амира. После гибели Бэллы. Она — всё, что у него было.

— Я знаю. Я тоже был всем, что у него было. Мы были братьями.

— А теперь?

Акбар поставил стакан на столик. Медленно, точно, как ставят фигуру на шахматную доску.

— Теперь — он мёртв. И я забочусь о его ребёнке. Так устроен мир, Ирис: когда брат уходит — ты берёшь на себя его долги. Все.

— Я — его долг?

— Ты — его наследство. И ребёнок — его наследство. Разница — тонкая.

Стюардесса — высокая брюнетка в форме, с неестественно яркими губами — принесла ещё сока. Поставила передо мной и задержалась — на секунду дольше, чем нужно, бросив взгляд на Акбара. Тот не отреагировал.

— Юлия, оставь нас.

Она ушла. Я проводила её взглядом — и поняла: его женщина. Одна из. По тому, как она двигалась рядом с ним — мягко, послушно, с тем рефлекторным подчинением, которое бывает не от любви, а от привычки.

— Акбар. Зачем тебе это? По-настоящему. Ты мог оставить меня Аресу. Мог — не вмешиваться. Зачем?

Он откинулся в кресле. Смотрел на меня — долго, неотрывно. Потом:

— Потому что Амир любил тебя. Единственную за всю жизнь — тебя. Я это видел. И слышал. И знал. Мы с ним разговаривали за день до того, как его... До того, как всё случилось. Он говорил только о тебе. О твоих глазах. О том, как ты пахнешь. О том, что хочет от тебя ребёнка. И я подумал: если он умрёт — а я уже тогда знал, что его хотят убить, — я должен позаботиться о том, что для него было главным. О тебе.

Красиво. Убедительно. Почти — правдоподобно.

— А что получаешь ты?

— Жену. Формально. Для статуса. В моём мире одинокий мужчина без семьи — слабость. А мне слабостей хватает.

Он не уточнил, каких. Я не спросила. Но что-то в его голосе — в этом последнем слове, «хватает» — зацепило. Как рыболовный крючок — маленький, острый, незаметный.

— Ты любил его? Амира?

— Как брата. Больше, чем брата. Он — единственный человек, ради которого я готов был умереть. И единственный, ради которого — живу.

Тишина. Гул двигателей. Облака за иллюминатором.

— Я не буду тебе женой, — тихо, но твёрдо. — По-настоящему. Ты это понимаешь.

— Понимаю. Мне и не нужно. Мне нужен ребёнок в безопасности. И ты — в безопасности. Остальное — неважно.

— Неважно, — я повторила это слово и почувствовала его вкус — горький, пустой.

За иллюминатором — всё те же облака. Под ними — где-то далеко — Россия, мои родители, мой прежний мир. А впереди — Эмираты, чужой мужчина, который называет себя моим мужем, и ребёнок, о котором я узнала час назад.

И Амир — мёртв.

Я повторила это себе — как повторяют молитву, как заклинание, как попытку поверить в то, во что поверить невозможно.

Амир мёртв. Амир мёртв. Амир...

Амулет на моей груди — горячий. Как будто живой. Как будто несогласный.