ГЛАВА 1. «Арес»

ИРИС

Темнота. Запах — кислый, затхлый, земляной. Холод — такой, что зубы стучали, хотя я сжимала челюсти изо всех сил.

Я открыла глаза — и не увидела ничего. Темно. Абсолютно, непроницаемо. Потом — по мере того как зрение привыкало — проступили контуры: низкий потолок, стены (бетон? кирпич?), лампочка под потолком — тусклая, мигающая.

Руки. Наручники. Запястья — стёрты, саднят.

Аэропорт. Выстрелы. Мидас — кровь на груди, «уходи!». Мешок на голове. И — темнота.

Сколько прошло? Час? Сутки? Я не знала. Тело — ватное, чужое, как после болезни. Во рту — горечь. На шее — амулет. Тёплый. Единственное тёплое.

— Очнулась?

Голос — из темноты. Мужской, с акцентом. Ломаный русский.

Лампочка мигнула ярче, и я увидела его. Стул напротив, метрах в трёх. На стуле — мужчина. Молодой, может, тридцать. Лицо — из тех, которые запоминаешь не потому, что они особенные, а потому, что от них хочется отвернуться. Красивое лицо — и мёртвые глаза. Чёрные, блестящие, как у насекомого. Без выражения. Без жизни.

— Пришла в себя? Малышка, не бойся! Твой папочка заплатит — и поедешь домой.

Он улыбнулся — и от этой улыбки мне стало хуже, чем от холода, наручников и темноты вместе взятых.

— Кто ты?

— Арес. Не слышала? Амир не рассказывал? Обидно. Мы же почти родственники — я брат его жены. Бывшей жены. Или нынешней. Сам чёрт не разберёт в его бабах.

Арес. Брат Зарины. Тот, о ком говорил Амир: «Опасный человек». Тот, ради которого — обмен.

— Ты ошибся, — мой голос — хриплый, чужой. — Амир меня не выкупит. Мы расстались.

— Расстались? — Арес рассмеялся. — Милая, он за тебя все свои слитки отдал. Ты что, не знала? Думала, он просто так тебя отпустил?

Слитки. Обмен. «Это план, Ирис. Не предательство».

— Где Мидас?

Арес поморщился.

— Голубоглазый? Живучий оказался. Три пули — и всё ползёт. Не переживай, долечат. Если найдут вовремя.

Он встал. Высокий, худой, двигался мягко — как Мираж, как тигрица. Подошёл ко мне. Я прижалась к стене — бетон, холодный, мокрый.

— Не трогай меня.

— А то что?

— А то — пожалеешь.

Он рассмеялся — и схватил меня за волосы. Резко, больно, так что голова запрокинулась и я увидела потолок — грязный, с трещинами, с той самой мигающей лампочкой.

— Ты мне нравишься, малышка. С характером. Амир таких любит. Знаешь, может, я тебя себе оставлю? Как думаешь?

Его лицо — близко, в десяти сантиметрах. Запах — одеколон и что-то ещё, кислое, нездоровое. Мёртвые глаза — вблизи ещё страшнее: как два колодца, на дне которых — ничего.

Он дёрнул меня вверх, поставил на ноги. Я стояла перед ним — в мятом платье, босиком, с наручниками на запястьях. И думала только одно: амулет. Он на мне. Бэллин амулет. Мама Амира не сломалась — и я не сломаюсь.

— Арес, — голос из-за двери. Мужской, властный. — Хватит. Она мне нужна целой.

Арес обернулся — и я увидела, как изменилось его лицо. Из хищника — в шакала. Из зверя — в трусливую собаку, которая скалится, только пока хозяин не видит.

— Акбар, я просто...

— Я сказал — хватит. Девчонка идёт в уплату долга. Моего долга. Не твоего. Ты своё дело сделал — получишь расчёт. А её — не тронь.

Дверь открылась. В проёме — мужчина. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое когда-то было красивым, а сейчас — жёстким, как высеченным из камня. Карие глаза — не мёртвые, как у Ареса, но и не живые. Глаза человека, который видел слишком много и перестал чувствовать.

Акбар. Друг Амира. Тот самый мальчик, который когда-то принёс лепёшку десятилетнему Амиру, пока тот сидел на полу и не говорил. Тот, кто встал перед охранником и сказал: «Мой брат. Не тронь». Тот, кто клялся: «До конца».

Я этого ещё не знала. Но скоро — узнаю.

— Пошли, — Акбар кивнул мне. — Нечего тебе здесь сидеть. Идёшь со мной.

— Куда?

— Подальше от этого, — он кивнул на Ареса, не удостоив его взглядом. — Не бойся. Я не кусаюсь. Пока.

Арес стоял у стены и смотрел — с тем выражением, с каким побитая собака смотрит на того, кто отобрал кость. Ненависть, бессилие и страх — в одном коктейле.

Акбар вывел меня в коридор — длинный, тёмный, с запахом сырости. Шли молча. Его рука — на моём локте, направляющая, но не жёсткая.

— Мидас жив?

— Не знаю. Его увезли.

— Кто вы?

Акбар остановился. Посмотрел на меня — сверху вниз (он на две головы выше).

— Друг Амира. Бывший друг. Мне нужно, чтобы ты поехала со мной. В Эмираты.

— Зачем?

— Потому что здесь тебя убьют. А там — нет. Потому что ты носишь ребёнка Амира.

Мир качнулся. Стены — вбок, потолок — вниз. Акбар перехватил меня — его рука, жёсткая, цепкая.

— Осторожнее. Ребёнок.

— Какой ребёнок? Я не...

— Беременна. Да. Ты ещё не знаешь, но я — знаю. Зарема сказала. Она видела по тебе — ещё до отъезда. Восточные женщины такое чувствуют.

Ребёнок. Амира. Во мне.

Я прислонилась к стене. Бетон — холодный, мокрый. Амулет — на груди, горячий. И где-то внутри — то, чего я ещё не чувствовала, но что уже было. Живое.

— Ты поедешь со мной, — Акбар повторил. Не вопрос. Утверждение. — Как моя жена. Для безопасности. Для ребёнка.

— Жена?

— Формально. Бумага. Печать. Мне — гарантия, что шейх не заберёт наследника Амира. Тебе — защита. Амир мёртв, Ирис. Для всех — мёртв. И ребёнок его — в опасности. Шейх, если узнает...

— Амир не мёртв.

Акбар помолчал. Долго.

— Мне жаль. Мёртв. Его нашли в камере. Официально — остановка сердца. Неофициально... Неважно. Его больше нет.

Коридор поплыл. Лампочки — вверх, пол — вниз. Акбар держал меня — крепко, за оба плеча.

— Дыши. Ровно. Не теряй сознание. Ребёнку вредно.

Ребёнку. Моему ребёнку. Ребёнку Амира.

Амира, которого больше нет.

Я дышала — ровно, как он велел. Считала вдохи. Один. Два. Три. Мама учила: когда страшно — считай. Нет — это Бэлла учила Амира. А Амир — мне. Вот так: по цепочке, от матери к сыну, от сына — ко мне.

— Я поеду, — тихо. — Ради ребёнка. Только ради ребёнка.

Акбар кивнул. И повёл меня к выходу — через тёмный коридор, мимо запертых дверей, мимо охранников, которые расступались перед ним, как вода перед камнем.

А я шла и держалась за амулет. Единственное, что осталось от человека, которого я любила. Которого — больше нет.