ПРОЛОГ. «Мёртвый»

АМИР

Виски — два пальца, без льда. Второй стакан за час. Третий будет через десять минут, потому что на сцене танцует девчонка с тёмными волосами, и каждый раз, когда она поворачивается, я вижу — нет. Не она. Глаза другие. Рот другой. Всё другое.

Но волосы — похожи. И от этого сходства меня выворачивает.

Год. Ровно год с тех пор, как я умер. Для неё, для всех — умер. Нашли мёртвым в тюремной камере, опознали, закрыли дело. Шейх Абдулла, вероятно, выдохнул с облегчением — проблемный сын больше не проблема. Гера, наверное, открыла бутылку чего-нибудь дорогого и выпила за успех.

А я — жив. Собран по кускам, склеен, сшит. Новые документы, новое лицо (шрам на скуле — подарок от тех, кто должен был меня убить, но не доделал работу). Новая жизнь — если это можно назвать жизнью.

Халиф — мой нынешний партнёр, потный толстяк с вечной салфеткой у лба — наклонился ко мне через столик.

— Девочка огонь, Амир! Можешь брать её каждый день, а у меня жена ревнивая!

— Зачем тогда живёте вместе?

— До свадьбы красавица была! Сейчас разнесло, ворчит с утра до ночи...

— Так назвать свою жену. Дурак ты, Халиф. Это же твоя женщина.

Он обиделся. Мне было плевать.

Я смотрел на танцующую девчонку и думал о другой. О той, которая стала женой моего лучшего друга. Моего брата. Акбара — с которым мы резали пальцы и смешивали кровь, когда нам было пять и шесть. С которым бегали по дворцовым коридорам. С которым дрались бок о бок, когда на меня напали ночью.

Акбар. Брат.

Предатель.

Он забрал её. Мою Ирис. Ту, без которой я не мог дышать. Ту, ради которой украл с собственной свадьбы, ради которой готов был отдать всё — деньги, свободу, жизнь.

Она — с ним. Добровольно. Вышла замуж. Так мне сказали. Так я поверил.

А ведь она клялась. Смотрела в глаза — огромные, миндалевидные, с золотистым отливом, мамины глаза — и говорила: «Я люблю тебя». И я верил, как мальчишка, как дурак.

Стакан опустел. Я поставил его на стол и сжал кулак — медленно, до хруста.

Я убью его. Рано или поздно — убью. За неё. За предательство. За то, что взял единственное, что у меня было.

А она? Что с ней?

Спит с ним? Так же отдаётся ему, как отдавалась мне — доверчиво, с закрытыми глазами, с этим тихим вздохом, от которого я терял рассудок?

Я налил третий стакан. Рука не дрожала — давно отучил.

Год. Год я пытаюсь её забыть. Вином, женщинами, работой, ненавистью. Ничего не помогает. Она — во всём. В каждой тёмноволосой девчонке на сцене. В запахе мёда. В звуке волн. В тишине — особенно в тишине.

Ирис. Цветок. Моя.

Или — уже не моя.

Допил виски. Погасил сигарету. Встал.

Девчонка на сцене закончила танец. Повернулась к залу — молодая, яркая, с огромными глазами. Не Ирис. Но глаза — почти. Почти.

Я вышел на воздух. Ночь. Петербург — мокрый, серый, чужой. Мой город теперь — вот этот. Не дворец отца, не золотые стены — мокрые крыши и фонари. И где-то здесь, в этом городе, — она. С ним. С моим бывшим братом.

Амулет. Я отдал ей амулет — мамин, единственный. Значит, он сейчас на ней. На её груди. Рядом с сердцем, которое бьётся для другого.

Или нет?

Год — это много. Год — это достаточно, чтобы ненависть выжгла всё. Но она не выжгла. Не смогла. Под пеплом — угли. И они горят. До сих пор горят.

Ирис. Я найду тебя. Не знаю зачем — спасти или уничтожить. Отомстить или простить. Не знаю.

Знаю одно: я найду.