ГЛАВА 3. «Мамин праздник»

Мамин день рождения мы отмечали каждый год — шумно, с гостями, с горой подарков и с тортом, который мама заказывала сама (она не доверяла никому выбор торта — это было принципиально, как выбор президента).

В этот раз — ресторан «Бриз», набережная, второй этаж с панорамными окнами и видом на Неву. Мама в малахитовом платье, с серьгами в тон — сорок лет, а рядом с ней двадцатипятилетние чувствовали себя старухами. Она светилась. Буквально — как будто внутри неё горел фонарик. Папа стоял рядом, держал бокал с минеральной водой (он не пил на её праздниках — «должен же кто-то за вас за всех отвечать»), и смотрел на маму с таким выражением, от которого мне хотелось одновременно улыбнуться и заплакать.

Они любили друг друга. По-настоящему, не напоказ. Двадцать лет вместе — и он до сих пор смотрел на неё так, будто видел впервые. Я хотела такую же любовь. Мне казалось — с Ростиславом будет так же. Мне много чего тогда казалось.

— Ирис! Красавица!

Тея влетела в зал, как ураган, — в коротком платье, на каблуках, которые стучали по паркету, как барабанные палочки. В руках — огромный букет роз, алых, маминых любимых.

— Алина Сергеевна, с днём рождения! Вы — богиня! Я в сорок так выглядеть не буду, даже не мечтаю!

Мама рассмеялась, обняла Тею. Они всегда ладили — мама говорила, что Тея «живая» и это ей в ней нравится. Папа Тею терпел — ради меня. Молчал, но терпел.

— Ириска! Я скучала!

Тея обняла меня — крепко, с размаху, обдав волной духов (дорогих, удушающих, которые она меняла каждый месяц).

— Как дела? Как свадьба? Платье готово? Я своё примерила — слушай, шикарное, вот просто — шикарное! Я в нём как Монро, только брюнетка!

Тея говорила без пауз, без точек, без возможности вставить слово. Это была её суперсила — заполнять собой всё пространство, не оставляя воздуха для сомнений.

— Теечка, дай девочке дышать, — мама протянула ей бокал с шампанским.

— За вас, Алина Сергеевна! За молодость и за красоту!

Звон бокалов. Смех. Музыка. Гости прибывали — папины партнёры, мамины подруги, наши общие знакомые. Ресторан наполнялся голосами, лицами, запахами еды и цветов.

Ростислав приехал с опозданием. Вошёл — высокий, в тёмном костюме, с букетом для мамы и виноватой улыбкой.

— Простите, Алина Сергеевна. Пробки.

— Рост, садись уже. Замёрзла тебя ждать! — Тея похлопала по стулу рядом с собой.

Ростислав сел. Между мной и Теей. Я — слева, она — справа. Он обнял меня за плечо, чмокнул в висок.

— Привет, моя.

— Привет.

— Ты сегодня... Ирис, ты просто невероятная.

Комплимент. Привычный, автоматический, как «доброе утро». Я улыбнулась, потому что привыкла улыбаться на его комплименты, и в этот момент поймала взгляд отца. Через весь зал — как луч прожектора в темноте.

Отец стоял у барной стойки и смотрел не на меня. Он смотрел на Ростислава и Тею — на то, как они сидели рядом, как Тея наклонялась к нему, что-то шептала, и он наклонялся в ответ, и между ними — расстояние в полладони, не больше.

Я отвернулась. Глупость. Тея — моя подруга с пятнадцати лет. Ростислав — мой жених. Они просто общаются. Просто рядом сидят. Папа видит то, чего нет.

Праздник шумел, гости танцевали, мама принимала подарки и смеялась, и всё было так, как должно быть на дне рождения: ярко, весело, красиво. И только два человека в этом зале не веселились.

Папа. И Ростислав.

Папа — потому что видел. Ростислав — потому что нервничал. Снова на телефоне, снова отходил «на минутку», возвращался с каменным лицом. Тея занимала его место, болтала с гостями, смеялась, и когда Ростислав возвращался — она не пересаживалась. Просто подвигалась. Совсем чуть-чуть. И он садился рядом с ней, а не рядом со мной.

Я заметила. И сразу — выбросила из головы. Потому что это глупость. Потому что Тея — моя подруга. Потому что Ростислав — мой жених.

На балконе было холодно — март, ветер с Невы, но папа стоял без пальто, с бокалом минеральной воды, и смотрел на реку.

— Папа, ты замёрзнешь.

— Не замёрзну. Я горячий.

Я встала рядом.

— Что-то случилось? Ты весь вечер сам не свой.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела подумать — не услышал.

— Ирис, ты видишь, как твоя подруга и твой жених смотрят друг на друга?

Вот. Вот оно. То, чего я боялась. То, о чём думала — и гнала от себя.

— Папа, прекрати. Они просто общаются.

— Общаются? Ирис, я тридцать лет занимаюсь людьми. Переговоры, сделки, партнёры. Я умею читать взгляды. И то, что я вижу между твоей Теей и Беловым, — это не «просто общаются».

— Папа!

— Нет, ты послушай. Тея — подлая. Ей наглости хватило однажды вешаться на шею Раилю. Ты знаешь Раиля — начальник моей охраны, у него жена беременная. Помнишь?

— Помню. Но Раиль же...

— Раиль — мужик. Настоящий. Сразу всё пресёк, мне доложил. А вот судя по тому, что я вижу сегодня, — Ростиславу всё это нравится. Ещё как.

Я вцепилась в перила балкона. Холодный металл обжёг ладони.

— Папа, ты перегибаешь палку. Ростислав предупреждал, что есть проблемы с иностранным партнёром, что ты сердишься, но — срываться на моём женихе? Наговаривать?

— Я не наговариваю. Я говорю то, что вижу. Белов — манипулятор. Гениальный. Ты многого про него не знаешь.

— Чего я не знаю?

— Не сейчас. Не на мамином празднике. Но я хочу, чтобы ты задумалась. Просто — задумалась. Посмотрела на него не глазами влюблённой девочки, а головой.

Я стояла и молчала. Внутри — война. Два голоса: один — мой, влюблённый, кричащий «папа не прав, он ревнует, он просто не хочет отдавать меня замуж». Второй — тихий, мамин: «Смотри по сторонам. Не только на него — вокруг».

— Папа, я очень люблю вас с мамой. Но я свой выбор сделала.

Он посмотрел на меня. Желваки на скулах — как камни под кожей.

— Ирис, ты притворяешься? Хотя нет. Нет, ты не притворяешься. Ты просто не видишь. Или не хочешь видеть. Что хуже — не знаю.

— Папа...

— Иди. Иди к своему жениху. Пока он ещё твой.

Последние два слова — как пощёчина. Тихая, точная, от которой не уклонишься.

Я оставила бокал на перилах и пошла в зал. Ростислав стоял у колонны — один, без Теи. Увидел меня — улыбнулся, протянул руку. Я подошла, и он обнял меня, и его руки были тёплыми, и его «привет, моя» — привычным, и на секунду мне показалось: папа ошибается. На секунду.

А потом, через его плечо, я увидела Тею. Она стояла у бара, с бокалом вина, и смотрела на нас. На нашу обнимку. И в её глазах — на долю секунды, на вспышку — промелькнуло что-то. Не радость за подругу. Не равнодушие.

Голод.

Я моргнула — и оно исчезло. Тея уже улыбалась, уже шла к нам, уже говорила что-то весёлое, и Ростислав смеялся, и я смеялась, и всё было как обычно.

Как обычно. Как всегда.

И только ледяная рука — откуда-то изнутри — сжимала мне рёбра и не отпускала. Что-то случится. Я не знала — что. Не знала — когда. Но чувствовала — с той животной, необъяснимой уверенностью, которая не поддаётся логике.

Что-то должно случиться.

Скоро.