ГЛАВА 1. «Папина тревога»

Месяц назад.

Наши утра начинались одинаково — с запаха тостов (Алина пережаривала их каждый раз, и каждый раз делала вид, что так и задумано) и с голоса отца, который произносил одну и ту же фразу с разными вариациями:

— Ирис, а тебе не кажется, что Белов — не совсем подходящая кандидатура?

Сегодня было «не совсем подходящая кандидатура». Вчера — «не тот человек». Позавчера — «подумай ещё раз». Неделю назад — просто вздох и молчание, тяжёлое, как гиря, повисшее между тостами и чаем.

— Папа, мы это обсуждали.

— Я не обсуждал. Я предупреждал. Есть разница.

Он сидел за столом — Дмитрий Валентинович, мой отец. Высокий, с сединой на висках, с тем лицом, которое в деловых кругах называли «внушающим доверие», а я называла «папиным» — потому что за этим внушающим доверие фасадом прятался человек, который мог заплакать от мультика про щенка и который тайком подкармливал бездомных кошек у офиса.

— Папа. Свадьба через три недели. Гости приглашены. Мы с мамой торт заказали, платья подружек выбрали, ты своих партнёров позвал. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Позвонила всем и сказала — извините, папа передумал?

— Я не передумал. Я с самого начала был против.

Мама вошла с чайником. Алина — сорок лет, а выглядела на двадцать пять: тонкая, лёгкая, с каштановыми волосами до плеч и той особенной женственностью, которую не купишь ни в одном салоне. Она двигалась по кухне бесшумно, как танцовщица, — ставила чашки, наливала чай, и каждое движение было точным и мягким одновременно.

— Дима, хватит. Девочка нервничает.

— Девочка должна нервничать. Потому что девочка выходит замуж за человека, которому я не доверяю.

Я отставила чашку.

— Папа, ты ему не доверяешь — или тебе он просто не нравится? Это разные вещи.

Отец посмотрел на меня. У него были глаза, в которых можно было читать — как в книге: строчка за строчкой, слой за слоем. И сейчас в этих глазах я видела не раздражение — тревогу. Настоящую. Глубокую. Ту, от которой не отмахнёшься.

— Ирис, ты умная девочка. Ты учишься в международном университете, говоришь на трёх языках, разбираешься в вещах, которые я в твоём возрасте не понимал. Но ты слепая. Ты слепая, когда дело касается Белова.

— Я не слепая. Я влюблена. Это другое.

— Это одно и то же.

Мама поставила передо мной тост — подгоревший, как обычно.

— Ешь, Ирис. И ты ешь, Дима. Оба — едите и молчите. Хотя бы за завтраком.

Мы ели и молчали. Минуту. Две. Потом отец не выдержал:

— Я просто волнуюсь. Я свою дочку отдаю замуж. Имею право?

— Имеешь, — я накрыла его руку своей. — Папа, я люблю тебя. Но я свой выбор сделала.

Он посмотрел на мою руку на своей. На секунду его лицо смягчилось — стало тем самым «папиным», которое я любила с детства.

— Забудь. Это просто волнения. Забудь, цветочек мой.

Он назвал меня «цветочек». Только он так называл — с тех пор, как мне было четыре и я притащила из сада охапку ирисов и заявила: «Папа, это я! Я — ирис!» Он рассмеялся тогда и сказал: «Ты и есть мой цветочек». И так осталось — на двадцать лет.

Я доела тост, поцеловала маму в щёку и пошла собираться. У двери обернулась — отец сидел за столом и смотрел в чашку с таким выражением, с каким смотрят на дно, когда ищут ответы. И что-то в его лице — в этих стянутых бровях, в этой жиле на виске — заставило меня остановиться.

— Папа, что случилось? По-настоящему?

Он поднял голову. Секунда. Две. Потом — улыбка. Маска. Я различала его маски с пятнадцати лет.

— Ничего, Ирис. Правда ничего. Иди, опоздаешь.

Я вышла. И всю дорогу до университета думала о его глазах. О тревоге в них. О том, что он знает что-то, чего не говорит.

Ростислав. Я познакомилась с ним десять месяцев назад — он пришёл к отцу на деловую встречу, и я столкнулась с ним в коридоре нашего дома. Высокий, светловолосый, с мягкими чертами лица и улыбкой, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Он посмотрел на меня — и я пропала.

Так бывает в фильмах: один взгляд — и всё. В жизни, оказывается, бывает тоже.

Он был старше на семь лет, партнёр отца по бизнесу, недавно потерял невесту — Розанну. Она погибла, и Ростислав переживал эту потерю тяжело. Я видела в нём раненого, нежного, нуждающегося в заботе — и кинулась заботиться. Как щенок кидается к первому, кто протянет руку.

Мне двадцать. Я студентка международного университета, изучаю арабский и английский, мечтаю о карьере в дипломатии. У меня состоятельная семья, любящие родители, лучшая подруга Тея и жених, который целует меня в лоб перед сном и говорит: «Ты самая лучшая». Мой мир — идеален. Отполирован до блеска, как витрина ювелирного магазина.

А за витриной — что? Этот вопрос я тогда себе не задавала.

Вечером я стояла у зеркала в прихожей. Примеряла серьги — мамин подарок к свадьбе, серебряные, с аметистами. Ростислав позвонил и сказал, что заедет через полчаса: ужин в ресторане, надо поговорить.

— О чём?

— Приеду — расскажу. Ты же у меня самая проницательная.

Он всегда так говорил — «самая проницательная», «самая умная», «самая лучшая». Комплименты лились, как из крана: открыл — и течёт. Я принимала их, как принимают воду из крана, — не задумываясь, откуда она берётся и чистая ли.

Мама заглянула в прихожую.

— Ресторан?

— Да. Рост заедет.

— Ирис...

Она замолчала. Я обернулась — и увидела то же выражение, что утром у отца. Тревога. Та самая, от которой не отмахнёшься.

— Мам, ну не ты тоже!

— Я ничего не говорю, — мама подняла руки. — Просто... Будь внимательна. Ладно? Смотри по сторонам. Не только на него — вокруг.

Странный совет. Я тогда не поняла, что она имела в виду. Потом — поняла. Потом — было поздно.

— Мам, у вас с папой всё в порядке? Вы оба сегодня какие-то...

— Какие?

— Напуганные.

Мама улыбнулась. Её улыбка — не маска, как у отца. Настоящая, тёплая. Но в ней — усталость. И ещё что-то, чему я тогда не нашла названия.

— Мы не напуганные, дочка. Мы — родители. Это одно и то же.

Она обняла меня — крепко, как обнимают перед долгой разлукой. Я засмеялась:

— Мам, я в ресторан еду, а не на войну!

— Конечно, — она отпустила меня и поправила прядь волос у моего виска. — На войну ты поедешь позже.

Я не поняла тогда. А она — знала. Или чувствовала. Материнское чутьё — оно не ошибается. Никогда.