ГЛАВА 3. «Амир»

Я узнала, что беременна, на исходе третьего месяца во дворце. Не от врача — от Заремы. Она посмотрела на меня за завтраком, когда я в третий раз отставила чашку с чаем, побледнев от одного его запаха, и тихо, без единой лишней интонации:

— Тебя тошнит по утрам уже неделю. Когда были последние дни?

Я замерла с лепёшкой в руке. Начала считать в голове — и не смогла. Не помнила. С тех пор как я здесь, время стало вязким, бесформенным, и дни сливались друг с другом, и я не считала ни дни, ни циклы, ни вообще ничего.

— Давно, — призналась я. — Не помню.

— Значит, давно. Значит, то, о чём я думаю.

Шейх приходил ко мне три раза за эти месяцы. Молчаливо, коротко, без нежности — так выполняют обязанность, не более. Я лежала и смотрела в потолок с золотыми звёздами и ждала, пока он уйдёт. Он уходил. Мы ни разу не поговорили до или после. Просто — функция. Полка в лавке.

И вот — результат.

Зарема привела пожилую женщину в чёрном — дворцовую повитуху. Та пощупала мой живот сухими тёплыми ладонями, заглянула в глаза, пересчитала что-то на пальцах.

— Три месяца. Может, чуть больше. Мальчик или девочка — рано говорить. Но ребёнок крепкий.

Ребёнок. Крепкий. У меня внутри.

Зарема отпустила повитуху и села рядом. Взяла меня за руку — впервые за всё время прикоснулась. Её ладонь — тёплая, шершавая, живая.

— Бэлла. Послушай меня. Это меняет всё. И к лучшему, и к худшему.

— К лучшему — потому что?

— Потому что мать ребёнка шейха — под защитой. Тебя не тронут, пока ты носишь его наследника. Это закон, который даже Гера не посмеет нарушить.

— А к худшему?

Зарема помолчала.

— Потому что, если родится мальчик, Гера увидит в нём угрозу. Её сыновья — Агзам и Мухамед — наследники. Третий сын, от другой женщины... Это война, Бэлла. Настоящая.

Я положила руку на живот. Там ничего не чувствовалось — ещё рано. Но я знала: он там. Живой. Мой.

— Я его защищу.

Зарема сжала мою руку крепче.

— Я тебе помогу.

Шейх узнал о беременности на следующий день. Я не видела, как он принял новость, — Зарема рассказала. По её словам, он выслушал, кивнул и велел перевести меня в более просторные покои. Ни радости, ни разочарования — всё та же пустота. Ещё один факт в реестре: наложница беременна. Записать, пометить, перевести в другое крыло.

Новые покои были вдвое больше прежних. Два окна вместо одного, балкон с видом на сад, и — впервые — живые цветы, которые меняли каждый день. Меня обслуживали две девушки: тихие, безымянные, они приходили и уходили, как тени.

Гера пришла в тот же вечер.

Она не постучала — толкнула дверь и встала на пороге, скрестив руки. Я сидела на балконе с чашкой чая, который наконец перестал вызывать тошноту.

— Поздравляю.

Одно слово. Без улыбки, без злости — монотонно, как зачитывают приговор.

— Спасибо.

— Мальчик или девочка — неважно. Шейх не признает ребёнка. Ты это понимаешь?

Я поставила чашку на перила балкона.

— Это его решение. Не ваше.

Гера сделала шаг ко мне. Одно движение — и между нами не осталось расстояния.

— Послушай меня, девочка. Ты здесь — временно. Ты — никто. А твой ребёнок — будет никем. Незаконнорождённый, без имени, без статуса. Сын наложницы. Ты понимаешь, что это значит? Он будет расти при дворе и смотреть, как мои сыновья наследуют всё, а у него — ничего. Ты этого хочешь для своего ребёнка?

Я встала. Мы были одного роста, и я смотрела ей прямо в глаза — в эти чёрные, беспросветные глаза, в которых жили жестокость и расчёт.

— Мой ребёнок будет знать, кто он. И кто его мать. Этого достаточно.

— Достаточно? — Гера усмехнулась. — Ты ещё наивнее, чем я думала.

Она развернулась и вышла, и я слышала её шаги — твёрдые, ровные — по мраморному коридору. И в этих шагах не было ни спешки, ни волнения. Гера не торопилась. У неё было время.

Беременность протекала тяжело. Меня тошнило не только по утрам — весь день, до темноты. Я худела вместо того чтобы набирать вес, и Зарема, которая ходила за мной, как за собственной дочерью, варила мне бульон из баранины и заставляла пить по глотку каждый час.

— Ешь. Не за себя — за него.

— Или за неё.

— За кого бы ни было — ешь.

Я ела. Через силу, через тошноту, через отвращение к запахам, которые раньше любила. Ела, потому что внутри меня рос человек, и этот человек зависел от меня полностью — от каждого моего глотка, от каждого удара моего сердца.

Шейх пришёл дважды за время беременности. Первый раз — на пятом месяце, когда живот уже было не скрыть. Он вошёл, посмотрел, подошёл ближе и — неожиданно — протянул руку и положил ладонь на мой живот. Я замерла. Он стоял так несколько секунд, не двигаясь, не говоря ни слова. Потом убрал руку и вышел.

Второй раз — на восьмом месяце. Принёс мне книгу. Стихи какого-то арабского поэта, старое издание в кожаном переплёте.

— Ты сказала, что умеешь читать, — и ушёл.

Я открыла книгу. На первой странице — надпись, выцветшая, старая: «Моей возлюбленной — навечно». Чей-то подарок кому-то. Давным-давно. Когда кто-то ещё любил.

Роды начались на рассвете. Я знала, что будет больно, — Зарема предупреждала. Но я не знала, что будет ТАК. Восемь часов я прожила в аду — между потолком с золотыми звёздами и лицом Заремы, которая держала мою руку и шептала: «Дыши, девочка, дыши».

А потом — крик. Тонкий, яростный, требовательный. Крик нового человека, который пришёл в этот мир и сразу заявил о себе — громко, без стеснения, без страха.

— Мальчик, — повитуха подняла его, и я увидела — красный, сморщенный, с тёмными волосами, мокрый и злой. Мой мальчик. Мой сын.

Мне его положили на грудь. Он перестал кричать. Уткнулся в меня, нашёл губами что-то, начал сосать воздух. Я обняла его, и в этот момент мир изменился — необратимо, окончательно, навсегда. Я перестала быть собой. Я стала — его.

— Амир, — прошептала я. — Тебя зовут Амир.

Зарема посмотрела на меня.

— «Повелитель». Ты уверена?

— Уверена. Он будет повелителем. Если не этого дворца — то своей жизни. Я обещаю ему это.

Шейх пришёл вечером. Стоял у двери, смотрел на свёрток в моих руках. Я протянула ему сына — и он взял. Осторожно, неловко, как человек, который давно не держал младенцев.

Амир на его руках притих. Открыл глаза — тёмные, мутные, ещё слепые, — и шейх смотрел в них, и на его лице что-то дрогнуло. Не улыбка — но что-то рядом с ней. Тень чего-то, что могло бы стать нежностью, если бы этот человек умел её испытывать.

— Сильный, — он вернул Амира мне. — Как его зовут?

— Амир.

Шейх кивнул. Поправил полу халата. Развернулся к двери.

— Ему будет хорошо здесь. Еда, образование — всё будет.

— А имя? — я не смогла удержаться. — Вы признаете его?

Он остановился. Не обернулся.

— Гера не позволит. Ты сама понимаешь.

— Вы — шейх. Вы решаете, а не она.

Долгая пауза. Я видела его спину — широкую, прямую. Спину человека, который правит землями и людьми, но не может — или не хочет — защитить собственного сына от собственной жены.

— Я решу. Позже.

Он ушёл. «Позже» так и не наступило.

Через три дня Зарема принесла мне бумагу. Официальный документ: ребёнок Бэллы, рождённый при дворце шейха Абдуллы, имя — Амир. Статус — не указан. Отцовство — не установлено.

Не установлено.

Мой сын — сын этого человека, его кровь, его плоть — был никем. Официально. Документально. По бумаге с печатью, которую наверняка составила Гера и которую шейх подписал, не читая, потому что ему было всё равно.

Я сложила бумагу, убрала в шкатулку, где хранила мамин гребень и письма от Дмитрия — те редкие, короткие, на которые я перестала отвечать, потому что писать мне стало запрещено.

Потом подошла к кроватке, где спал Амир. Он спал на животе, смешно раскинув руки, с серьёзным лицом — словно даже во сне решал какие-то важные вопросы.

— Мой принц, — шепнула я. — Они могут не признать тебя. Но я знаю, кто ты. И ты узнаешь. Обещаю.

Он вздохнул во сне и перевернулся на бок. Я накрыла его одеялом — лёгким, шёлковым, которое стоило больше, чем наш дом в деревне. Мой сын спал под шёлком, ел лучшую еду, жил в золотой клетке, — и при этом у него не было ничего. Ни имени, ни статуса, ни отца.

Зато у него была я.

А я никогда не сдамся.