ГЛАВА 2. «Гера»

Первый месяц я считала дни. Чертила ногтём на обратной стороне зеркальной рамы — маленькие насечки, по одной на каждый день. К концу месяца рама была вся в царапинах, и я перестала считать, потому что поняла: отсюда не считают дни. Здесь дни считают тебя.

Зарема появилась на четвёртый день.

Она пришла с подносом — чай, лепёшки, мёд, — поставила его на стол и посмотрела на меня так, что я впервые за четыре дня почувствовала, что меня видят. Не оценивают, не осматривают — видят.

— Ты совсем не ешь, — она кивнула на нетронутую еду с прошлого раза. — Голодовка?

— Нет аппетита.

— Аппетит — роскошь. Здесь себе такое не позволяют. Ешь, пока дают.

Она села рядом на край кровати — без приглашения, без разрешения, просто села, как садятся рядом с человеком, которому плохо.

— Меня зовут Зарема. Я здесь давно. Очень давно.

— Как давно?

— С пятнадцати лет. Сейчас мне тридцать шесть. Считай сама.

Двадцать один год в этих стенах. Я посмотрела на неё — тёмные глаза, худое лицо, руки в мозолях. Ни украшений, ни яркой одежды. Служанка. Но что-то в ней было от тех людей, которые не гнутся — они ломаются или стоят, но не гнутся.

— У тебя красивое имя, — она протянула мне лепёшку. — Бэлла. Откуда?

— Мама назвала. Она любила итальянские имена. Читала книги.

— Грамотная была?

— Самая грамотная в деревне. И самая красивая.

Зарема помолчала.

— Тебе здесь не понравится. Но выжить — можно. Если делать три вещи: есть, молчать и не злить Геру.

— А если она сама злится? Без моей помощи?

Зарема посмотрела на меня — и впервые я увидела на её лице что-то похожее на улыбку.

— Тогда прятаться.

Так началась наша дружба. Единственная настоящая вещь в этом дворце — где всё было дорогим, но ничего не было настоящим.

Зарема приходила каждый день. Приносила еду, новости, а иногда — просто себя. Садилась рядом и молчала, и это молчание стоило больше любых слов, потому что в нём не было ни жалости, ни осуждения, — только присутствие.

Она рассказала мне про дворец. Про шейха — он не жестокий, нет. Хуже. Он равнодушный. Для него люди — функции: Гера управляет домом, сыновья продолжают род, наложницы украшают вечера. Всё расставлено по полкам, как в лавке.

— А я — какая полка?

— Верхняя. Пока ты свежая и молодая. Потом сдвинут ниже. Потом — уберут в кладовку. Так было со всеми до тебя.

— Сколько их было?

— Четыре. Последняя — Лейла. Та, про которую Гера тебе говорила.

— Что с ней случилось?

Зарема отвернулась к окну. Долго молчала.

— Лейла решила, что шейх её любит. Начала вести себя как хозяйка. Надела украшения Геры. Вышла к гостям в парадном зале.

— И?

— На следующий день её не стало. Шейх спросил за завтраком — где Лейла? Ему ответили — уехала. Он кивнул и попросил ещё чаю.

Тишина.

— Она умерла?

— Я не знаю. Может, её увезли. Может — нет. Здесь не задают таких вопросов, Бэлла. Здесь вообще лучше не задавать вопросов.

Я посмотрела на белые цветы в вазе — они уже завяли, лепестки свернулись, и никто не пришёл заменить их. Вот и я. Цветок в вазе. Пока свежий — стоит. Потом — выбросят.

Только я не собиралась вянуть.

Через две недели Гера нанесла первый удар.

Я поняла это не сразу. Сначала показалось — совпадение: еду принесли позже обычного, и она была холодной. Потом — платье, которое мне выдали для визита шейха, оказалось порванным по шву. Потом — служанка, которая убирала мою комнату, «случайно» облила водой подушки.

Зарема качала головой.

— Это её метод. Она не нападает в открытую. Она изводит. По капле, по мелочи. Пока ты не сломаешься сама.

— А если не сломаюсь?

— Тогда она найдёт другой метод.

Я не сломалась. Ела холодную еду и не жаловалась. Зашила платье сама — папа научил меня шить, он чинил тюбетейки для всей деревни. Перевернула подушки мокрой стороной вниз и легла спать.

Шейх пришёл на третьей неделе. Без предупреждения — просто открылась дверь, и он вошёл. Высокий, пахнущий сандалом и чем-то горьким, с усталыми глазами.

Он сел в кресло, не глядя на меня. Долго молчал. Потом:

— Как тебя зовут?

Он забыл. Или не знал. Для него я была просто «та, с рынка».

— Бэлла.

— Красивое имя. Не наше.

— Мама любила итальянские имена.

Он впервые посмотрел на меня — с любопытством, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.

— Ты грамотная?

— Я умею читать и писать на трёх языках. Арабский, английский, русский. Мама научила.

Пауза. Что-то мелькнуло в его пустых глазах — не интерес, нет. Удивление. Он не ожидал, что девушка с рынка умеет читать.

— Русский — зачем?

— Мой брат живёт в России. Мы переписываемся.

Он встал. Подошёл к окну, посмотрел на сад.

— Здесь тебе будет хорошо. Здесь всё есть — еда, одежда, тепло. Тебе не придётся торговать на рынке.

Я промолчала. Он ждал благодарности, и мне следовало её изобразить — это было бы умно, это было бы безопасно. Но я не смогла. Слова застряли в горле, потому что за ними стояло лицо отца с переломанными рёбрами.

— Спасибо, — всё-таки выдавила я.

Он кивнул и ушёл. Не прикоснулся ко мне. Даже не подошёл. Просто — пришёл, посмотрел, ушёл. Как проверяющий в магазине: товар на месте, можно ехать дальше.

Когда дверь закрылась, я легла на кровать и долго смотрела в потолок, расписанный золотыми звёздами. Где-то за стеной Гера, наверное, уже знала, что шейх приходил. И считала минуты. И планировала.

А я лежала и думала о том, что мне девятнадцать лет, что я в тюрьме из мрамора, что мой отец сломлен, мой брат далеко, и единственный человек, который относится ко мне по-человечески, — это служанка, которая сама двадцать один год живёт в этих стенах.

И ещё я думала: надо выжить. Не сломаться. Не завянуть. Я дочь Касима. Они могут забрать меня, но не могут забрать это.

Не могут.