ПРОЛОГ. Забор

Грузовик въехал в посёлок задом, потому что грунтовка кончилась тупиком, а водитель — терпением. Он развернулся прямо на чьей-то клумбе, подмяв астры, и я стояла рядом с дочерью, прижимая к себе коробку с надписью «КУХНЯ — ХРУПКОЕ», и думала: вот оно, Нечаева, вот твоя новая жизнь — раздавленные астры, матерящийся водитель и шесть коробок, в которых уместилось всё, что осталось от восьми лет брака.

— Мам, а тут красиво?

Варя стояла по колено в траве, которую никто не косил, наверное, с весны, и смотрела на дом — наш дом, если это слово вообще применимо к строению с покосившимся крыльцом и ставнями, выкрашенными в цвет, который когда-то, вероятно, задумывался как голубой, а стал неопределённо-серым, как моё настроение в последние полгода.

— Тут тихо, солнышко.

— А где дети?

— Будут.

Я соврала. Я понятия не имела, есть ли тут дети, есть ли тут вообще кто-нибудь живой, кроме той женщины, которая сдала мне этот дом по объявлению — «уютный загородный дом, все удобства, рядом лес и речка», — и на фотографиях он выглядел вполне, а в жизни оказался тем, чем всегда оказываются вещи, купленные по фотографиям: разочарованием с удобствами во дворе.

Водитель выгрузил последнюю коробку, взял деньги, не попрощался и уехал, оставив на клумбе два чётких следа от шин и запах солярки, который ещё долго висел над нашим двором, как прощальный привет от цивилизации.

Дом пах деревом. Не тем благородным деревом, которым пахнут дорогие дачи в журналах, а настоящим, живым деревом — сосной, смолой и чем-то затхлым, что бывает в помещениях, где долго не открывали форточку. Я распахнула все окна разом, и дом вздохнул — глубоко, со скрипом, как человек, которого разбудили после долгого сна.

Три комнаты. Моя спальня — крошечная, с железной кроватью и тумбочкой, на которой кто-то забыл огарок свечи. Комната Вари — чуть побольше, с обоями в ромашках, наклеенными криво, но весело, и я подумала, что Варе понравится, — она любит всё кривое и весёлое, она в этом смысле — в отца, хотя мне не хочется об этом думать, не сейчас, не сегодня. Гостиная — она же кухня, она же мой кабинет, она же единственное место в доме, где можно сесть втроём, если бы нас было трое, но нас двое, и третий стул я задвинула в угол сразу, чтобы не смотреть на пустое место.

— Мам! Тут печка!

Варя нашла печку раньше, чем я нашла выключатель. Печка — настоящая, с чугунной дверцей и кочергой, и Варя смотрела на неё так, будто обнаружила портал в другое измерение, а я смотрела на неё и думала: газ не проведён, Нечаева, ты будешь топить дровами, ты — женщина, которая в жизни не колола дров и путала кочергу с ухватом. Редактор. Филолог. Разведёнка с ребёнком в доме без газа. Где-то в этом есть сюжет для романа, которого я никогда не напишу, потому что я их только правлю — чужие, всегда чужие.

— Мам, а печку зажигаем?

— Завтра, Варенька. Сегодня — разбираем коробки.

— А если замёрзнем?

— Не замёрзнем. Сентябрь ещё. Тепло.

— А если замёрзнем в октябре?

— В октябре я научусь. Обещаю.

— А если не научишься?

— Тогда будем спать в куртках. Как туристы.

Варя просияла, потому что туристы — это приключение, а приключение — это хорошо, даже если приключение заключается в том, что твоя мать не умеет обращаться с печкой.

Мы разбирали коробки до темноты. Варя расставляла игрушки с той педантичностью, которая свойственна шестилетним детям и пожилым библиотекарям: мишка — на кровать, заяц — на подоконник, кукла с оторванной рукой — в шкаф, потому что «она болеет и ей нужен покой». Я развешивала полотенца, расставляла тарелки, искала штопор, которого не оказалось, и вспоминала, что бутылку вина я всё равно не взяла, потому что — зачем, Нечаева, пить одной в пустом доме, это не драматично, это жалко. Так что я заварила чай — в единственной кружке, которую нашла без трещины, — и вынесла его на веранду.

Веранда — вот что спасало этот дом от приговора. Широкая, деревянная, с перилами, на которых можно сидеть, если не бояться заноз. Впереди — сад, вернее, то, что когда-то им притворялось: три яблони, кусты смородины, разросшийся до неприличия шиповник и калитка, ведущая к забору. За забором — соседский двор, а за ним — ещё один дом, побольше нашего, двухэтажный, с закрытыми ставнями и качелями во дворе, на которых никто не качался.

Я поставила ноутбук на перила, открыла рукопись — очередной детектив, который я редактировала уже третью неделю, и автор которого упорно путал «надеть» и «одеть», а его героиня падала в обморок каждые двадцать страниц, как будто обморок — это хобби, — и попыталась сосредоточиться. Не получилось. Потому что тишина.

Я не привыкла к тишине. В Воронеже за стеной жили соседи с перфоратором и тремя детьми, под окном — парковка, а за окном — проспект, и всё это вместе создавало ровный гул, в котором я жила восемь лет и который почему-то считала нормой. А тут — сверчки. И больше ничего. Сверчки, лёгкий ветер, шевеливший смородину, и где-то далеко — собака, которая лаяла не зло, а скорее по привычке, для порядка, чтобы обозначить, что ночь наступила и все должны об этом знать.

Варя уснула быстро — как засыпают дети, которым всё равно где, лишь бы мама рядом. Я укрыла её тем одеялом, которое нашлось в шкафу (пахло нафталином и чьей-то чужой жизнью), и вернулась на веранду, к ноутбуку, к рукописи, к чаю, который уже остыл, но я пила его всё равно — не ради вкуса, а ради ритуала, ради ощущения, что хоть что-то в этой новой жизни привычно.

И тут я его увидела.

Сосед вышел на крыльцо — не из двери, а как-то сбоку, из тени, будто вырос из стены. Я не сразу поняла, что это человек, — силуэт, длинный, угловатый, в чём-то тёмном. Он стоял на крыльце и смотрел. Не на меня — на дорогу. На ту самую грунтовку, по которой мы приехали. Стоял и смотрел, заложив руки в карманы, и в этом его стоянии не читалось ни любопытства, ни лени — только ожидание. Напряжённое, привычное, как у человека, который ждёт не гостей, а неприятностей.

Я отложила ноутбук.

— Здравствуйте!

Он не повернулся.

— Мы — новые соседи! Переехали сегодня! Я — Катя, а это...

Он повернулся. Секунду смотрел — тяжёлым, тёмным взглядом, от которого мне захотелось поправить волосы, одёрнуть свитер и вообще как-то привести себя в порядок, хотя с чего бы — я не на собеседовании, я у себя дома, на своей веранде, в своём праве. Потом — развернулся, вошёл в дом и закрыл дверь. Не хлопнул — именно закрыл, аккуратно, плотно, как закрывают сейф.

Щёлкнул замок. Погас свет на крыльце.

Я стояла с поднятой рукой — в жесте то ли приветствия, то ли капитуляции — и чувствовала себя идиоткой. Впрочем, не впервой. Я восемь лет прожила с человеком, который тоже не слышал, когда я говорила, — правда, тот хотя бы делал вид.

— Мам, он злой?

Варя. Стояла в дверях — босая, в ночной рубашке с динозаврами, тёрла глаза.

— Нет, солнышко. Он просто... не проснулся.

— А когда проснётся?

— Ложись спать, Варенька.

Она ушла. А я осталась — на веранде, с остывшим чаем и ноутбуком, экран которого давно погас. И смотрела на соседский дом. На закрытые ставни, на тёмные окна, на качели, которые покачивались сами по себе — от ветра, наверное, — хотя ветер к тому моменту стих. И на крышу. На крыше — камера. Я заметила её не сразу, а когда заметила — не поверила. Но она там стояла: камера наблюдения, направленная на дорогу, с красным огоньком, который мигал ровно и спокойно, как пульс спящего человека.

Камера наблюдения. На крыше деревянного дома. В посёлке «Берёзовая роща», где двадцать домов, один магазин, три яблони в каждом дворе и ни одного повода ставить камеру на что бы то ни было.

Я допила чай. Закрыла ноутбук. Проверила — спит ли Варя (спала, раскинувшись морской звездой по всей кровати). Вернулась на веранду, потому что в дом идти не хотелось — в доме ещё пахло чужим, а на веранде уже пахло моим: чаем, ноутбуком, моей усталостью.

Красный огонёк мигал.

Я приехала сюда за тишиной. За тем, чтобы Варя бегала по траве, а не по асфальту. За тем, чтобы ночью слышать сверчков, а не перфоратор. За тем, чтобы наконец-то — наконец-то — перестать бояться звука ключа в замке, потому что ключ мог означать, что Олег пришёл, а мог — что Олег пришёл не один, а мог — что Олег не пришёл вовсе, и это, может быть, хуже всего.

Я приехала за тишиной. Но тишина бывает двух видов. Та, в которой отдыхают. И та, в которой прячутся. А по красному огоньку камеры на крыше — не поймёшь, какая из них.