ГЛАВА 3. Регина

Регина говорила быстро — так говорят люди, которые привыкли, что их в любой момент могут прервать, и поэтому стараются впихнуть максимум информации в минимум времени. Каждое слово — чёткое, без пауз, без колебаний, как будто она репетировала этот монолог перед зеркалом и теперь выдавала заученный текст с точностью до запятой.

— Катя не бросала детей. Тимур выгнал её, когда узнал о прошлом — о судимости. Угрожал. Говорил — заберёт детей через суд, обеспечит, чтобы она их никогда не увидела. Катя испугалась и ушла. Без вещей, без денег, с одной запиской, потому что боялась, что если останется хоть на день — он выполнит угрозу.

Я слушала и смотрела одновременно — на Регину и на детей. Мирон качался, мерно и ровно, как маятник. Майя перестала гонять голубей и теперь сидела в песочнице, набивая ведёрко мокрым песком с такой сосредоточенностью, будто от качества куличика зависела судьба мироздания.

— Откуда вы знаете Катю?

Регина моргнула — быстро, один раз, как моргают люди, которых застали врасплох вопросом, которого они не ждали. Или ждали — но надеялись, что он прозвучит позже.

— Мы познакомились давно. До замужества. Были... подруги. Близкие подруги.

«Были... подруги» — с паузой, с тем колебанием, которое выдаёт не ложь, а — отредактированную правду. Как будто из предложения вырезали слово, и оставшиеся слова сдвинулись, пытаясь закрыть дыру, но дыра всё равно зияла.

— Она мне звонила, — Регина продолжала, не дожидаясь, пока я переварю предыдущее. — После ухода. Три раза. Каждый раз — рыдала. Говорила — «он не отпустит», «он заберёт детей», «мне некуда идти». А потом перестала звонить. Номер сменила. Или... — она сделала паузу, которая должна была выглядеть многозначительно, — или ей помогли сменить.

— Помогли?

— Послушайте, Софья. Я не знаю, что он вам рассказал. Наверное — что Катя бросила семью. Что ушла сама. Записка, три слова, всё как в кино. Но я-то знаю другую сторону. Катя — не та женщина, которая бросает. Катя — та, которую выбрасывают.

Я молчала. Смотрела на Регину и пыталась понять — верю или нет. Лицо у неё — из тех, которые сложно прочитать: острые скулы, тонкие губы, зелёные глаза, которые смотрят на тебя и одновременно — мимо, как будто сканируют пространство за твоей спиной. Руки — нервные, вечно в движении: то застёгивает молнию куртки, то расстёгивает, то поправляет воротник, то засовывает руки в карманы и тут же вытаскивает. Человек, который не может быть неподвижным — или не хочет.

— И ещё, — Регина наклонилась чуть ближе, и я отступила — инстинктивно, как отступают от огня, не потому что он обжёг, а потому что может. — Дети — возможно, не его. Катя говорила мне... что были сомнения. Что Тимур — не единственный. Что экспертизу на отцовство она хотела сделать, но не успела — он узнал о судимости раньше.

Мне хотелось встать и уйти. Забрать детей — Мирона с качелей, Майю из песочницы — и увести в квартиру, закрыть дверь, запереть на все замки и не открывать, пока эта женщина с быстрыми глазами не исчезнет из двора, из района, из города. Потому что то, что она говорила, — если правда — разрушало всё. Не мою жизнь, нет, — жизнь тех двоих, которые спали в кроватках с рисунками на стенах и корабликом на тумбочке.

— Это серьёзное обвинение, — я наконец заговорила, и свой голос услышала будто со стороны — ровный, спокойный, педагогический, тот самый, которым я в саду разнимала дерущихся пятилеток. — У вас есть доказательства?

Регина выпрямилась. Улыбка вернулась — тонкая, без тепла.

— Я не обвиняю. Я — информирую. Дети имеют право знать, кто их отец. Настоящий.

— Их отец — Тимур Авдеев. Он кормит, одевает, чинит полки и покупает новые книжки с жирафами. Это — настоящий отец. Всё остальное — бумажки.

Регина прищурилась. Что-то мелькнуло в её глазах — не злость, нет, скорее — переоценка. Как будто она ожидала, что я испугаюсь, растеряюсь, побегу к Авдееву с расспросами и слезами, а вместо этого получила — сопротивление. И ей это не понравилось.

— Подумайте, — она достала из кармана сложенную бумажку, протянула мне. На бумажке — номер телефона, написанный мелким почерком. — Если захотите поговорить — звоните. У меня есть... документы.

Она ушла. Быстрым шагом, не оглядываясь, — чёрная куртка, чёрные ботинки, — и растворилась за углом дома, как растворяется тень, когда облако наползает на то место, где она лежала.

Я сидела на лавочке ещё минуту, сжимая бумажку с номером, и смотрела на детей. Мирон качался. Майя лепила куличик. Мир — тот же. Качели скрипят. Голуби ходят. Песок — мокрый после вчерашнего дождя.

Но внутри меня что-то сдвинулось — как сдвигается мебель в комнате, когда кто-то передвинул один стул, и вся композиция нарушилась, и ты ещё не понимаешь что, но чувствуешь: что-то — не на месте.

Руки — ледяные, хотя на улице июнь и двадцать четыре градуса. Я сжала ладони, потёрла друг о друга — не помогло. Во рту — сухо, язык прилип к нёбу, и я подумала: надо купить воду, — но ноги не двигались, как будто лавочка держала меня за подол, не отпускала.

— Софья! Софья! Смотри, какой куличик!

Майин голос — как ведро холодной воды. Я моргнула. Встала. Улыбнулась — натянула улыбку, как натягивают перчатку на мокрую руку: трудно, но надо.

— Красивый, Майечка. Самый красивый.

Домой шли медленно. Мирон — за руку, молча. Майя — впереди, разговаривая с голубем, который не улетел (редкий экземпляр, видимо, глухой). А я шла и думала: кто из них врёт? Авдеев, который сказал «ушла с запиской»? Галина Степановна, которая сказал «плакала, как гонят»? Или Регина, которая сказал «он выгнал»? И почему мне кажется, что врут — все, только каждый — о своём?

Вечером — Нина. Я позвонила с балкона, закрывшись от квартиры — балкон маленький, застеклённый, с видом на двор и пластиковое ведро, в котором Авдеев хранил запасные шурупы (у мебельщика шурупы — как у хирурга скальпели: везде, всегда, на всякий случай).

— Нин, тут такое.

— Что? — Нина встревожилась мгновенно, это у неё профессиональное: медсёстры реагируют на интонацию раньше, чем на слова.

Я пересказала. Всё — Регину, её версию, обвинения, намёк на отцовство.

Нина молчала. Долго — для неё, которая обычно отвечает раньше, чем собеседник заканчивает фразу.

— Софья. Эта Регина — мутная.

— Я знаю.

— Откуда она вообще взялась? Полтора года молчала — а теперь вдруг подходит к няне во дворе и рассказывает про чужую семью? Кто так делает?

— Люди, которым что-то нужно.

— Вот именно. Что ей нужно? Справедливость? Ха! Справедливость не приходит в чужой двор в тёмной куртке с номером телефона. Справедливость — это адвокат, суд, органы опеки. А эта... эта пришла к тебе. К няне. Зачем?

— Может, хочет, чтобы я ушла?

— Или хочет, чтобы ты стала её глазами и ушами внутри. Чтобы докладывала, что происходит в доме. Чтобы передавала информацию, которую она использует... для чего-то.

— Нин, ты слишком много детективов смотришь.

— А ты — слишком мало. Проверь её. Есть же поисковики. Набери имя, фамилию — если она не соврала, конечно.

— Нин. А если она права? Если дети — правда не его?

Нина помолчала ещё секунду.

— Софья Ильинична. Ты видела этих детей? Видела Мирона? У него глаза — как у отца. Скулы — как у отца. Он даже молчит, как отец. А Майя — ну да, рыжая, но характер — авдеевский, наотмашь, без компромиссов. Эти дети — его. И ты это знаешь. А эта Регина — пускай доказывает. Но ты — проверь. Не её слова, а — её саму.

Я набрала. Сидя на балконе, среди шурупов и старых газет, с телефоном в руке и тем чувством, которое бывает, когда открываешь чужую дверь без ключа — не знаешь, что за ней, но знаешь, что обратно выйти будет труднее, чем войти.

Регина Владленовна Чуприна. Результаты нашлись быстро — удивительно быстро, как будто сеть сама хотела, чтобы я узнала. Статья из местной газеты, трёхлетней давности: «Осуждена за подделку документов. Два года колонии. Вышла условно-досрочно». Фотография — та же: острые скулы, тонкие губы, зелёные глаза. Только волосы длиннее — и взгляд другой, без той отрепетированной уверенности, с которой она подошла ко мне во дворе.

Место отбывания — колония в Мордовии. Я посмотрела на экран и подумала: колония. Подделка документов. А Катя... Катя, по словам Авдеева, — ушла с запиской. Катя, по словам Галины Степановны, — плакала ночью. Катя, по словам Регины, — была её «подругой, близкой подругой».

Они познакомились не «давно». Не «до замужества». Катя сидела — реальный срок за мошенничество, колония-поселение, — до встречи с Тимуром, до другой жизни. И Регина сидела рядом — за подделку документов. Они встретились не за чаем в гостях, а за решёткой. Вот почему пауза перед словом «подруги». Вот почему вырезанное слово. Вот — дыра в предложении.

Я закрыла телефон. Положила на колени. Посмотрела во двор — пустой, вечерний, с качелями, которые покачивались сами по себе, без Мирона, без ветра, просто по инерции, как будто кто-то невидимый раскачал их и ушёл.

Подруги по колонии. Женщина с судимостью за подделку документов приходит во двор и рассказывает няне, что отец детей — не отец. И предлагает «документы».

Документы.

От женщины, которая сидела за подделку документов.

Я встала. Зашла в квартиру. Дети спали. Авдеев — в своей комнате, за закрытой дверью. Я прошла мимо — тихо, босиком, по тёплому дереву — и легла. Уставилась в потолок. Трещины на штукатурке — те же, что в съёмной комнате на Автозаводе. Везде — трещины. Всё — трескается. Вопрос только — где пройдёт главная трещина и кого она разделит.