ГЛАВА 2. Маска

Утро второго дня я начала с того, что порезалась Алёниной бритвой — лезвие скользнуло по щиколотке, и тонкая красная полоска расплылась по белому кафелю ванной, как подпись под контрактом, который я не читала. Потом уронила тюбик с тональным кремом в раковину — крышка отлетела, и бежевая масса плюхнулась на белоснежную керамику, как ляпнутая каша на скатерть. Потом двадцать минут пыталась уложить волосы утюжком, который обжёг мне левое ухо — прижала горячую пластину вместо пряди и зашипела, зажимая рот полотенцем, чтобы Стас не услышал из-за стены.

Родинку замазывала с особым тщанием — Алёна предупредила, что консилер течёт от жары, и велела наносить в три слоя, закрепляя пудрой. Я нанесла четыре — для надёжности, потому что «три» в моей ситуации — это минимум, а я всегда была перестраховщицей. На работе, когда ставлю катетер — проверяю дважды. Когда готовлю наркоз — трижды. Когда замазываю единственную улику на собственном лице — четырежды.

К восьми часам я стояла перед зеркалом в прихожей и выглядела... как Алёна. Почти. Если не приглядываться, если не трогать, если не задавать вопросов.

Платье — тёмно-синее, деловое, с вырезом, который открывал ключицы. На мне оно сидело иначе, чем сидело бы на Алёне: я шире в плечах, годы таскания овчарок и ротвейлеров на процедурный стол сделали своё дело, и ткань натягивалась в тех местах, где на Алёне — лежала свободно. Туфли жали — она носила тридцать восьмой, я — тридцать восьмой с половиной, и эта половина размера превратилась в пытку после первых десяти минут. Ногти спрятала, сжав ладони, и решила — если кто-то спросит, скажу, что сломала и подпилила.

Стас сидел на кухне. Перед ним — тарелка с яичницей, стакан чая, телефон рядом, экраном вниз. Он ел аккуратно, методично, как человек, для которого завтрак — не удовольствие, а пункт в расписании дня, такой же обязательный, как чистка зубов или проверка почты.

— Лён, сегодня обед с Карнауховым. Помнишь?

Моя вилка замерла на полпути к тарелке. Карнаухов. Буква «К» из ежедневника. Человек, с которым мне велели не разговаривать. «Не разговаривай с Карнауховым», — написала Алёна в записке. «Не разговаривай с Карнауховым», — повторила на пороге моей квартиры в Воронеже, и в её голосе тогда звучало не предупреждение, а мольба.

— Я... да. Но я не уверена. Мигрень вернулась. Может, перенести?

Стас поднял глаза от тарелки. Взгляд — ровный, без раздражения, но с той интонацией, которую я про себя уже окрестила «контрольный замер»: он не спрашивал — он проверял.

— Лёна. Карнаухов — не тот человек, которому отказывают. Ты это знаешь.

Я не знала. Но Алёна — знала, и по тому, как Стас произнёс это — без нажима, без угрозы, как произносят очевидное, как «небо — голубое» или «зимой — мороз», — я поняла: Карнаухов — не просто начальник с табличкой на двери. Карнаухов — человек, которого боятся. И мой зять — в числе боящихся.

— Хорошо. Поеду.

— Я отвезу. В час заберу из дома.

— Не надо, я сама...

— Лён. — Он опустил вилку. — Карнаухов ждёт к двум. Ресторан — «Речной», набережная. Я довезу и заберу через час. Как обычно.

«Как обычно.» Для них это — обычно. Обед с генеральным, муж — водитель, жена — на поводке. Обычная жизнь, обычный вторник, обычная клетка с красивым видом из окна.

— Хорошо. В час.

Стас кивнул, допил чай одним глотком и вышел — молча, не обернувшись, как выходят люди, которые уверены, что их слово — последнее. Я осталась на кухне, в тесном платье и жмущих туфлях, с яичницей, которая остывала в тарелке, и ощущением, что только что согласилась на что-то, на что соглашаться нельзя.

До часа — три часа свободного времени. Я провела их в кабинете, изучая Алёнин ежедневник страница за страницей, выписывая в блокнот (свой, привезённый из Воронежа) всё, что могло пригодиться: имена коллег (Марат — программист, Лариса — секретарь, Олег — юрист), расписание встреч, номера кабинетов. Зубрила, как перед экзаменом — той же частью мозга, которой когда-то заучивала анатомию мелких домашних животных.

Без пяти час — Стас. В прихожей, в свежей рубашке, с ключами от машины в руке.

— Готова?

— Готова. — Я взяла Алёнину сумку — маленькую, кожаную, с застёжкой-защёлкой, которая щёлкала, как крошечный замок, — и вышла следом, стараясь шагать так, как шагает Алёна: ровно, на каблуках, с прямой спиной, без моей привычной размашистой походки, от которой Женя говорит «ты ходишь, как ковбой после родео».

Ресторан оказался в центре Самары — тихая улица, старое здание с высокими окнами и тяжёлой дверью с латунной ручкой, которую нужно было тянуть на себя двумя руками. Внутри — полумрак, белые скатерти, тишина, какая бывает только в местах, где цена одного салата — мой суточный заработок в клинике. Стас привёз, высадил у входа.

— Через час. Позвони, когда закончишь.

— Хорошо.

Он уехал, и я осталась одна, в чужом платье, в чужих туфлях, в чужой роли, за столиком у стены, под картиной с Волгой, которая смотрела на меня своей масляной гладью с таким же равнодушием, с каким встретила меня настоящая.

Карнаухов появился ровно в два — минута в минуту, как будто снаружи стоял и ждал, пока стрелки сойдутся. Невысокий, полный, в тёмном костюме с запонками, с круглым лицом и маленькими глазами, которые двигались быстро и цепко, охватывая зал, меня, мои руки на столе, мою осанку, мою причёску — всё за три секунды, пока он шёл от двери к столику. Лысина — аккуратная, блестящая, отполированная, как бильярдный шар. Руки — мягкие, с холёными ногтями, и он положил их на стол так, будто стол — его, ресторан — его, и я за этим столом — тоже его.

— Алёна Викторовна. Рад видеть.

Улыбка — широкая, приветливая, обволакивающая, из тех улыбок, которые продают на курсах «как завоёвывать людей», и от которых хочется проверить, на месте ли кошелёк.

— Артур Львович. Здравствуйте.

— Прекрасно выглядите. Отдохнули?

— Немного. Спасибо.

Он заказал — за обоих, не спрашивая, не глядя в меню: салат, рыбу, воду без газа. Официант кивнул и испарился, как будто его здесь и не стояло. Карнаухов сложил руки домиком — пальцы к пальцам, как шпиль, — и посмотрел на меня тем взглядом, который я видела у опытных заводчиков, когда те оценивают щенка перед покупкой: холодный, прицельный, прикидывающий стоимость.

— Как дела с проектом «Восток»? Мы ведь обсуждали сроки на прошлой неделе.

Проект «Восток» — папка в ежедневнике Алёны, записи, суммы с шестью нолями. Я понятия не имела, какие сроки, какие суммы и что именно Алёна обсуждала с этим человеком на прошлой неделе, которая для меня — чужая, как и всё остальное в этой жизни.

— Всё по графику. Мне нужно уточнить несколько позиций, но в целом — движемся.

— Какие позиции?

— По переводам. Там есть... нюансы. Я подготовлю отчёт к пятнице.

— К пятнице. — Он повторил, и в этом повторении — не вопрос, а фиксация: запомнил, записал, срок пошёл. — Хорошо. Жду.

Принесли салат. Он ел — медленно, аккуратно, промокая губы салфеткой после каждого второго кусочка. Я ковыряла рыбу вилкой и молилась, чтобы обед закончился, потому что каждая минута напротив этого человека — это минута, в которую он может задать вопрос, на который у меня нет ответа.

— Алёна Викторовна, скажите... — Он отложил вилку. — Как Станислав? Давно не видел его в конторе.

— Он... занят. Встречи. Партнёры. Вы знаете, как у него — всё расписано.

— Знаю. — Улыбка. — Станислав — очень ответственный сотрудник. Ценю это.

Пауза. Он смотрел на меня — долго, оценивающе, — и я выдерживала этот взгляд, считая секунды: три, пять, семь, десять.

— Вы сегодня рассеянная, Алёна Викторовна. Всё в порядке?

— Да, конечно. Просто неделя тяжёлая.

— Тяжёлая, — повторил он, и в его голосе промелькнуло что-то — не сочувствие, нет, скорее — любопытство, как у энтомолога, который наблюдает за бабочкой под стеклом. — Знаете, Алёна Викторовна, я всегда считал, что в нашей компании — хорошая атмосфера. Мы — семья. А в семье — все друг за друга. Правда?

— Правда.

— Вот и замечательно. — Он промокнул губы салфеткой — неторопливо, аккуратно, складывая ткань ровным квадратом. — Берегите себя. И передайте привет Станиславу.

От этого «берегите себя» — тёплого, заботливого, произнесённого голосом доброго доктора, который знает, что диагноз — неутешительный, — мне захотелось встать, выйти из ресторана, сесть в первый поезд и ехать домой, к маме, к Маркизу, к Жене, к нормальной жизни, где самая серьёзная угроза — кот Барсик, который кусается на прививках, а самый опасный мужчина — хозяин ротвейлера, который считает, что его пёс «просто играет».

Обед закончился. Я вышла на улицу, и июньская жара ударила в лицо, как открытая духовка. Позвонила Стасу — как велел.

— Я закончила.

— Еду. Десять минут.

Стас подъехал через восемь. В салоне — прохлада, тишина и молчание, которое длилось всю дорогу домой. Он вёл ровно, одной рукой на руле, второй — на рычаге передач, и я смотрела на его профиль — острый, тёмный на фоне мелькающих за окном домов — и думала: что ты знаешь? Что ты делаешь? И почему моя сестра предпочла бегство разговору с тобой?

— Как прошло? — спросил он, не отрывая глаз от дороги.

— Нормально. По работе. Стандартно.

— Что он спрашивал?

— Про проект. Про сроки. Просил отчёт к пятнице.

— Какой отчёт?

— По «Востоку». Переводы.

Стас скользнул по мне взглядом — быстрым, коротким, как укол, — и вернулся к дороге.

— Он ничего не говорил необычного?

— Нет. А что он мог сказать?

Пауза. Долгая, тягучая, в которой он переключил передачу, повернул руль, выехал из ряда — всё молча, и я ждала, чувствуя, что этот вопрос — не праздный, и мой ответ — не тот, который он хотел услышать.

— Ничего. Просто спрашиваю.

Дома — первым делом телефон Алёны. Звонков — ноль. Сообщений — ноль. Пропущенных — ноль. Мой телефон — тоже пусто. Тишина по всем фронтам.

Набрала Алёнин номер. «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позже.»

Ещё раз. «Абонент временно недоступен.»

Ещё. «Абонент...»

Нажала отбой. Положила телефон на стол — медленно, аккуратно, контролируя каждое движение, потому что если не контролировать — швырну в стену, а стена здесь чужая.

Алёна не звонила. Не писала. Молчала. И это молчание — густое, плотное, давящее — было хуже любого крика, потому что крик — это контакт, а молчание — пустота, в которой можно утонуть.

Вечером позвонила Жене — ежедневный отчёт, как обещала.

— Жива. Обедала с начальником Алёны. Он — жуткий. Гладкий, вежливый и жуткий.

— Что спрашивал?

— Про работу. Про проект. Но смотрел так, будто знает что-то, чего я не знаю.

— Уля, мне это не нравится.

— Мне тоже, Жень. Мне тоже.

— Алёна?

— Молчит. Телефон — недоступен. Второй день.

— Второй день?! Уля, она обещала три дня! Два уже прошло, завтра — третий! Если завтра не объявится...

— Завтра объявится. Должна. Обещала.

Женя замолчала. Я слышала, как она дышит — тяжело, прерывисто, как дышат, когда сдерживают всё, что хочется сказать, но знают, что говорить — бесполезно.

— Уля. Каждый вечер. Звонок. Без пропусков.

— Без пропусков. Обещаю.

Ночью я лежала в кабинете и слушала тишину. «Берегите себя, Алёна Викторовна.» Это не забота. Это напоминание: я знаю, где вы живёте. Я знаю, кто вы. И я слежу.

Записка Алёны — под подушкой. «Если я не вернусь — беги.» Второй день подходил к концу. Алёна не вернулась. Не позвонила. Оставался один день — последний из обещанных трёх. Один день — и если она не объявится, мне придётся решать: бежать или оставаться. Бежать — значит бросить. А бросать — это то, что Алёна сделала пять лет назад, когда уехала в Самару и перестала звонить. Я — не Алёна. Я — не бросаю.

Даже когда надо бы.

Ну здрасьте.