ПРОЛОГ. Повестка
Катя опрокинула молоко ровно в тот момент, когда я запихивала бутерброд с докторской в Лёшкин рюкзак — и белая лужа поползла по столу к тетрадке по математике, единственной чистой тетрадке, которую мы три дня назад купили в «Книжном мире» за сто сорок рублей, потому что Лёша умудрился залить предыдущую компотом.
— Мааам!
— Вижу.
Схватила тетрадку — успела. Молоко капнуло на пол, Катя размазала его носком колготки и посмотрела на меня снизу вверх с тем выражением, которое означало: «Я не виновата, оно само». Семь лет, а уже владеет этим взглядом так, что любой адвокат позавидовал бы.
— Лёш, рюкзак! — Я сунула бутерброд в боковой карман, застегнула молнию, повернулась к Кате. — А ты — переобувайся. В мокрых колготках никуда не пойдёшь.
— Но у меня только с зайчиками остались!
— Значит, пойдёшь с зайчиками.
— Там Вова Суслов скажет, что я маленькая!
— Скажи Вове Суслову, что зайчики — это высокая мода. Давай, быстро.
Катя умчалась в комнату, хлопнув дверью так, что с холодильника съехал магнит — тот, керамический, в виде подсолнуха, который мы привезли из Рязани два года назад, когда ездили к маме на день рождения. Подсолнух раскололся пополам, одна половинка закатилась под плиту. Я не стала доставать — некогда. Потом. Всё потом.
Лёша ждал у двери, уже в куртке, уже с рюкзаком, уже в ботинках — молча, серьёзно, как человек, который привык к утреннему хаосу и выработал единственно верную стратегию: не вмешиваться. Девять лет, а взгляд — как у мужика, который пережил две войны и одну ипотеку. Мой сын. Моя совесть. Мой якорь.
— Тетрадку нашёл? — Я провела ладонью по его макушке — волосы мягкие, пшеничные, торчат вихром на затылке, как бы я ни приглаживала.
— Нашёл. Мам, мы опаздываем.
— Знаю.
— Мам, а у меня ещё физра. Ты форму положила?
— Положила. В отдельном пакете, внутри рюкзака.
— Точно?
— Лёш, я что — когда-нибудь забывала?
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: да, мам, забывала, причём дважды в прошлом месяце, но я не скажу, потому что ты и так на пределе. Мой сын. Дипломат от рождения.
Катя выбежала — в колготках с зайчиками, в куртке, застёгнутой криво, с развязанным шнурком на левом ботинке. Я присела, затянула шнурок, перезастегнула куртку, убрала прядь с её лба — и на секунду, на одну крошечную секунду, задержала ладонь на её щеке. Тёплая. Гладкая. Живая. Ради этой щеки я вставала каждое утро в шесть, ехала через весь Брагино на маршрутке, сидела в конторе с бумагами и терпела — терпела всё, что полагается терпеть женщине с двумя детьми, съёмной квартирой и зарплатой, которой хватает ровно до двадцать пятого числа.
— Мам, а можно мне денежку на булочку? — Катя. — Там Марина Ивановна в буфете продаёт с маком!
— С маком? — Я порылась в кармане. Двадцать рублей, мятые, скомканные. — Вот. На двоих. Лёш, ты тоже хочешь?
— Не. Я бутерброд возьму.
— Точно?
— Точно. Мам, мы опаздываем.
— Побежали.
Вытолкнула обоих за дверь, щёлкнула замком, сунула ключ в карман куртки — и тут же нащупала дыру в подкладке, в которую ключ провалился неделю назад и из которой я его вытаскивала пальцами, ругаясь так, что соседка с четвёртого этажа выглянула проверить, всё ли у нас в порядке. Зашила. Нитками не того цвета, потому что нужных не нашлось, а до галантереи на Тутаевском шоссе я так и не доехала.
На лестничной клетке пахло подъездным — смесью варёной капусты, влажного бетона и чего-то кошачьего, застарелого, въевшегося в стены так глубоко, что даже ремонт не спас бы, если бы кто-нибудь додумался его здесь делать. Лифт не работал третью неделю. Таблица вызова — с оторванными кнопками, из которых торчали провода. Я спустилась на второй этаж, столкнулась с соседкой — Тамарой Ильиничной с первого, в халате, со шваброй.
— Наташ, опять дети топали утром. Побудку мне устраивают!
— Тамара Ильинична, они в школу собирались. В семь утра. Как все дети.
— А потише нельзя?
— Можно. Если не давать им ноги. Хорошего дня.
Тамара Ильинична поджала губы, но не ответила, потому что я уже прошла мимо и вышла во двор, где сентябрьское солнце — ещё тёплое, ещё летнее — било в глаза так, что приходилось щуриться, а асфальт под ногами хрустел мелкой щебёнкой, рассыпанной после ремонта трубы, который начался в июле и не закончился до сих пор.
Дети ушли. Я вернулась в квартиру — четыре квадратных метра кухни, гудящий холодильник, герань на подоконнике, которая досталась с квартирой и отказывалась умирать, несмотря на мой чёрный садоводческий талант. На полу — молочная лужа, которую я не успела вытереть. На столе — крошки от бутерброда. На плите — кастрюля с вчерашней кашей, которую Лёша не доел, а Катя даже не попробовала, потому что «каша — это для старых людей, мам».
И конверт. У двери на полу. Белый, плотный, с синим штампом в углу.
Я подняла его машинально — подумала, что квитанция за электричество или очередное уведомление от управляющей компании про собрание, на которое никто никогда не ходит. Надорвала край. Развернула.
Не квитанция.
Городской суд Ярославля. Заленский район. Дело номер такой-то. Истец — Яшин Павел Игоревич. Ответчик — Мирошина Наталья Сергеевна. Исковое заявление об изменении порядка общения с несовершеннолетними детьми и определении места жительства несовершеннолетних Яшина Алексея Павловича и Яшиной Екатерины Павловны.
Перечитала. Медленно, по слогам, как первоклассница, которая ещё не верит, что буквы складываются в слова, а слова — в приговоры.
Павел. Яшин Павел Игоревич. Мой бывший муж, который за два года после развода звонил детям четыре раза — один раз трезвый, три раза нет. Который не заплатил ни одного алиментного платежа, потому что официально не работал, а неофициально — грузил ящики на оптовом рынке за наличные и пропивал всё до копейки. Который при разводе орал в коридоре суда: «Забирай своих щенков, мне они на хрен не упёрлись!» — а судебная приставка потом долго извинялась передо мной, хотя извиняться должен был он.
Этот Павел. Хочет детей.
Я села на табуретку — ту, с треснувшей ножкой, которую подпирала сложенным картоном. Повестка лежала на столе, между крошками и молочным пятном, и буквы на ней расплывались, потому что глаза защипало — может, от света, а может, от того, что на кухне в четыре квадратных метра помещается ровно одна женщина и одна катастрофа, а мне досталось и то, и другое.
Значит, так. Юрист. Где-нибудь нашёл бесплатного юриста — от какого-нибудь «Центра помощи отцам», которые развелись и вдруг вспомнили, что у них есть дети. Подал иск. Формально — «хочу участвовать в воспитании». Фактически — хочет денег. Потому что если суд решит, что отец имеет право на расширенное общение, а мать — одиночка без стабильного дохода и собственного жилья, то расклад меняется. Можно требовать пересмотра алиментов. Можно требовать проживания детей с отцом. Можно, если совсем обнаглеть, требовать алименты с меня — с матери, у которой зарплата тридцать тысяч рублей и дыра в подкладке куртки.
Я знала Павла. Он не любил Лёшу и Катю — он их даже не помнил толком: путал, в каком классе Лёша, называл Катю Настей по имени своей сестры. Но он любил одну вещь крепче водки — возможность сделать мне больно. Это единственное, в чём он не ленился и не пил. Единственное дело, которое доводил до конца.
Герань на подоконнике стояла ровно, зелёная, невозмутимая, с двумя розовыми бутонами, которые неделю никак не могли раскрыться, — и мне вдруг захотелось взять этот горшок и швырнуть его в стену, просто чтобы что-нибудь в этой квартире наконец разбилось не случайно, а по моей собственной воле. Не швырнула. Поставила чайник. Вытерла молоко с пола. Залезла под плиту — достала половинку подсолнуха, сунула в карман. Сложила повестку вчетверо, сунула туда же — в тот, где дыра, потому что другого кармана у этой куртки не осталось.
Четыре квадратных метра. Герань. Гудящий холодильник. И двое детей, которых кто-то хочет у меня забрать — не потому, что им станет лучше, а потому, что мне станет хуже.
Чайник вскипел и щёлкнул. Я не шевельнулась.
