ГЛАВА 2. Таганцев

В январе Битцевский лес выглядит так, словно кто-то выключил звук: ни птиц, ни голосов — только снег скрипит под подошвами, и скрип этот в пустоте такой громкий, что каждый шаг слышен за пятьдесят метров. Деревья стояли голые, чёрные, как обугленные спички, — и я подумала, что это идеальное место для встречи с детективом: ни одной живой души, ни одного свидетеля, только вороны на верхушке ели, и тем — плевать.

Я пришла на десять минут раньше. Стояла у скамейки — заснеженной, никем не расчищенной, — и мёрзла. Шарф замотан до носа, мамин зонт в сумке (зачем? — привычка, тальисман, бессмысленный жест, как мамины чётки в ящике), и в кармане — блокнот, куда я последние две недели записывала всё, что замечала за Виталием. Девять пунктов. Девять маленьких предательств, каждое из которых по отдельности — ничто, а вместе — приговор.

Он появился ровно в двенадцать. Не со стороны входа — откуда-то сбоку, между деревьями, как будто вырос из стволов. Одет так, что через десять секунд забудешь, как выглядит: тёмная куртка, тёмные джинсы, тёмные кроссовки — всё без примет, всё «никакое». Лицо — мама назвала бы «простое»: прямой нос с широкими крыльями, серые глаза, щетина двух-трёхдневная, стрижка короткая, начинающая редеть на макушке. На левой руке — старые командирские часы, тяжёлые, с зеленоватым циферблатом. На правой, когда он поправил рукав, — татуировка: компас, бледный, набитый давно.

Не красавец. Не урод. Человек, мимо которого проходишь в метро и не оборачиваешься. Идеальный детектив.

— Дина Геннадьевна?

— Да.

Кивнул. Жест в сторону тропинки — пойдёмте, на ходу легче. Я почему-то согласилась, хотя рациональная часть мозга — та, которая проверяет тетради и считает ошибки, — кричала: ты идёшь по зимнему лесу с незнакомым мужчиной, которого нанял твой отец, и никто не знает, где ты. Мама бы сказала: «Осторожность — для тех, кто боится. Ты — не боишься. Ты — злишься. А злость — лучший проводник.»

Мы пошли рядом, на расстоянии вытянутой руки, которое он выдерживал точно — ни ближе, ни дальше. Профессиональная дистанция: достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса; достаточно далеко, чтобы не вторгаться. Снег скрипел под нашими шагами — мои каблуки (зачем надела каблуки в лес? потому что дура) и его бесшумные кроссовки.

— Я буду прямо. Без вступлений, если вы не против.

— Без вступлений.

— Ваш отец нанял меня десять дней назад. Задание — установить, есть ли у вашего мужа связь с другой женщиной.

— И?

— Женщины нет.

Он произнёс это так, как произносят диагноз: не радуясь и не сочувствуя. Констатация. Факт. Температура — тридцать шесть и шесть, давление — в норме, любовницы — нет.

— Маршрут вашего мужа стабилен: дом — ведомство — спортзал — дом. Каждый день. Ни одного отклонения. Ни одной встречи, ни одного звонка, ни одного разговора, который можно интерпретировать как личный. Ваш муж, Дина Геннадьевна, — машина. Расписание — идеальное. Привычки — железные. Он даже обедает в одно время — в двенадцать сорок, в ведомственной столовой, тридцать пять минут, каждый день. Такие люди либо очень организованные, либо очень осторожные. Обычно — второе.

— Но?

Он остановился. Посмотрел на меня — внимательно, цепко, как смотрят на вещь, которую нужно запомнить. Глаза — светло-серые, в зимнем свете — почти прозрачные. В них не было ни тепла, ни холода — только внимание. Концентрированное, профессиональное внимание.

— Кроме одного. Два раза в неделю, по вторникам и четвергам, после спортзала ваш муж едет не домой.

— Куда?

— В Подольск. Промзона у железной дороги. Старое здание, типовое, семидесятых годов — кирпич, плоская крыша, на первом этаже — склад стройматериалов, на третьем — комната 312. Дверь — без вывески, без таблички, только номер. Ваш муж приезжает, поднимается, проводит от сорока минут до часа, выходит. Уезжает домой. Маршрут — каждый раз одинаковый. Время — плюс-минус пятнадцать минут.

Мы стояли на тропинке, и ветер гнал позёмку, и мои щёки горели от мороза, а внутри — холод, совсем другой, не январский, — тот, который не проходит от шарфа.

— Что в этой комнате?

— Стол. Стул. Шкаф для документов. Принтер. Зарегистрирована фирма — «Вектор-Консалт». Консультационные услуги. Одна комната, один стол. Учредитель — Карасёв Павел Дмитриевич, пенсионер, семьдесят два года, проживает в Серпухове, по данному адресу ни разу не появлялся. Генеральный директор — Мещерякова Людмила Ивановна, домохозяйка из Чехова, сорок девять лет, в консалтинге не работала ни дня.

— Подставные?

— Похоже на то. Оборот фирмы — восемь миллионов за последние полгода.

Восемь миллионов. Я получаю тридцать восемь тысяч в месяц. За тридцать восемь тысяч я учу двадцать три ребёнка неправильным глаголам, проверяю тетради, выслушиваю родителей, терплю Мишку на подоконнике — и за полгода зарабатываю двести двадцать восемь тысяч. А через эту комнату — восемь миллионов. За стол и принтер.

— Откуда деньги?

— Контракты. На оказание консультационных услуг. Заказчик — ведомство, где работает ваш отец.

Пауза. Ворона сорвалась с ели — крупная, чёрная — и ушла низко над деревьями, шумно, с хриплым криком. Я вздрогнула. Роман — нет.

— Вы хотите сказать, что мой муж ворует из ведомства?

— Я хочу сказать, что ваш муж ездит в контору, через которую проходят бюджетные деньги из ведомства вашего отца. Подпись на актах выполненных работ — его. Выводы — ваши.

— А ваши?

— Мои — не бесплатные. Ваш отец платит за факты. Выводы делает заказчик.

— Тогда почему вы звоните мне? Почему не отцу?

Он переступил с ноги на ногу — единственное лишнее движение за всю встречу. Посмотрел не на меня — мимо, на стволы берёз, на снег, на серое низкое небо.

— Потому что если расскажу Шубину — он или прикроет, или уничтожит зятя. В обоих случаях — без вас. Вы не узнаете правду. Вы узнаете результат — тот, который удобен вашему отцу. Мне показалось, что вы заслуживаете выбора.

Выбора. Слово, которое в моей жизни звучало так же часто, как «ихтиозавр». Отец выбрал школу — «Созвездие», хорошая гимназия, я знаю директора». Отец выбрал институт — «лингвистика, Диночка, языки — это всегда пригодится». Отец выбрал мужа — «Виталий, хороший парень, из семьи, с перспективой, я его в ведомство устроил». И я кивала. Пять лет. Десять. Пятнадцать. Кивала, кивала, кивала — пока шея не устала.

А теперь чужой мужчина в январском лесу, с командирскими часами на запястье и компасом на предплечье, предлагает мне — выбор. И не объясняет, какой вариант правильный. Просто — выбирай.

— А вы сами что думаете?

— Ваш муж — человек привычек. Каждый вторник — одна и та же дорога, одно и то же время, один и тот же маршрут. Это либо порядочность, либо расчёт. По моему опыту — обычно второе. Порядочные люди иногда опаздывают. Расчётливые — никогда.

— Вы были в полиции?

— Был. Ушёл.

— Почему?

— По той же причине, по которой сейчас стою здесь, а не в кабинете вашего отца.

Он не объяснил. Не развил. Просто — поставил точку. И я поняла: этот человек не болтает. Каждое слово — на вес. Как у мамы: «Говори мало, Диночка. Но так, чтобы запомнили.»

Мы прошли по тропинке до поляны. Снег нетронутый, белый, без единого следа — ни звериных, ни человеческих. Тишина — плотная, зимняя, такая, что слышно собственное дыхание и стук крови в ушах. Роман остановился.

— Есть ещё кое-что. Фирма «Вектор-Консалт» — не единственная. Я нашёл четыре похожие: те же адреса в промзонах, те же подставные учредители, те же контракты с ведомством. Возможно, их больше. Я копаю.

— Сколько?

— Пока — двадцать шесть миллионов совокупного оборота по четырём фирмам. За девять месяцев.

Двадцать шесть миллионов. Мама перед смертью откладывала деньги «на всякий случай» — накопила восемьсот тысяч. Всякий случай наступил: инсульт, скорая, реанимация, три дня, — и восемьсот тысяч ушли на похороны. А здесь — двадцать шесть миллионов на бумаге, за подписи, за стулья и столы в пустых комнатах.

— Что вы хотите от меня?

— Ничего. Я вам рассказал. Дальше — решаете вы. Если хотите, чтобы я продолжал, — я продолжу. Если хотите, чтобы я передал всё вашему отцу, — передам. Если хотите забыть — я исчезну. Но забыть не получится. Это я вам говорю по опыту.

Он протянул визитку — белую, без логотипа, без адреса. Имя и номер от руки — почерк мелкий, аккуратный, с наклоном влево. Левша? Или привычка писать так, чтобы не узнали почерк.

— Звоните, когда решите.

Кивнул и ушёл по тропинке — не оглядываясь. Через тридцать секунд — исчез между стволами, растворился в серо-белом пейзаже, как будто его и не было. Только следы на снегу рядом с моими — его: ровные, размеренные, с одинаковым расстоянием между шагами; мои — неровные, путаные, с вмятинами от каблуков, которые проваливались в наст.

Два следа. Два человека. Один — знает, куда идёт. Другая — нет.

Я стояла на поляне, визитка в кармане, мамины чётки — рядом. Ветер дунул — и мелкий снег посыпался с веток, осел на плечах, на шарфе, на ресницах. Холодно. Но холод — внешний, понятный, зимний; с ним можно справиться шарфом и горячим чаем. А тот холод, который внутри, — с ним шарф не поможет.

Мама говорила: «Правда не бывает удобной, Диночка. Но без правды — не жизнь, а декорация. Красивая, чистая, с правильным светом — но ненастоящая. Как мебельный салон: всё стоит, всё блестит, а жить — нельзя.»

Пять лет я жила в мебельном салоне. Чистая квартира, вежливый муж, ипотека, ужины, концепция интерьера. Всё на месте. Всё блестит. А внутри — пусто. Как в той комнате в Подольске: стол, стул, принтер — и миллионы, которые проходят сквозь пустоту.

Визитку убрала в карман. Рядом с мамиными чётками, ереванскими, деревянными, тёплыми от моего тела.

На обратном пути — в метро, в вагоне, среди чужих людей — я вдруг подумала: впервые за долгое время я видела человека, который говорит прямо. Не обтекаемо, как Виталий. Не властно, как отец. Не осторожно, как Полина. Прямо. Факты — вот. Выбор — ваш. И ушёл. Без «подумайте», без «я бы на вашем месте», без «давайте обсудим варианты». Просто — правда. Голая, холодная, неудобная, как январский ветер.

И — странно: от этой правды стало не хуже. Стало — яснее. Как если бы кто-то протёр грязное стекло, и за ним — не то что я хотела увидеть, совсем не то, — но хотя бы видно.

Дома — Виталий у ноутбука, экран отвёрнут, компот на столе.

— Где была?

— Гуляла. В Битцевском.

— Одна? В минус двенадцать?

— Мне нужен воздух. Знаешь, такое бывает — когда в квартире нечем дышать.

Он посмотрел — быстро, оценивающе. Потом — улыбка. Та самая.

— Тебе нужен отпуск, Диночка. Ты переработалась.

— Может быть. Может быть.

Ушла в ванную. Включила воду. Села на край ванны. Достала визитку — белая, мятая, от кармана.

«Роман Таганцев». Номер. Больше — ничего.

Мама бы позвонила сразу. Мама бы сказала: «Копай, Диночка. Копай, пока не найдёшь дно. А когда найдёшь — стой на нём твёрдо.»

Я набрала номер. Он ответил на втором гудке — значит, ждал.

— Продолжайте. Я хочу знать всё.