ПРОЛОГ. «Ласточка до Пскова»

Четыре часа в поезде — это достаточно, чтобы трижды пересчитать чужие долги, дважды пожалеть о решении ехать и один раз уронить на колени стаканчик с бурой жидкостью, которую вагонный автомат называл напитком бодрости, хотя бодрости в ней было примерно столько же, сколько логики в моей поездке — ноль целых, ноль десятых.

Я вытерла колени салфеткой — тонкой, казённой, пропитанной чем-то приторно-хвойным, от чего пальцы стали липкими, — и снова открыла папку. Нотариальное извещение. Наследственное дело номер такой-то. Наследодатель: Мишина Августа Семёновна, тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года рождения, место смерти — город Псков, дата смерти — двадцать седьмое октября. Наследник: Грекова Нина Сергеевна — то есть я, сорок восемь лет, финансовый аналитик, разведена дважды, детей нет, кот умер три года назад от почечной недостаточности, ипотека закрыта, жизнь упорядочена настолько, что даже скука приходит по расписанию.

И вот — наследство.

Пекарня на улице Советской в городе Пскове. Площадь — сто двенадцать квадратных метров, первый этаж жилого дома начала двадцатого века. Оценочная стоимость по кадастру — миллион четыреста восемьдесят тысяч рублей, рыночная, по прикидкам, — миллион двести, может, миллион триста, если повезёт с покупателем. Обременение: задолженность перед физическим лицом Волковым Андреем Николаевичем в размере восьмисот тридцати четырёх тысяч шестисот рублей. Кредит выдан под залог пекарни. Договор от марта текущего года. Подписи обеих сторон, нотариальное заверение, всё по форме.

Я пересчитала в уме — хотя считать тут нечего, это мой хлеб, я двадцать лет этим зарабатываю, цифры послушнее людей, цифры не врут. Если продать пекарню самой, по рынку, — выручу миллион двести, может, миллион триста. Минус долг Волкову — восемьсот тридцать четыре шестьсот. Минус нотариальные расходы — тысяч сорок. Минус налог — ещё тысяч пятьдесят. Итого: двести — двести пятьдесят тысяч на руки. Если Волков реализует залог сам, по закону — мне ноль. Чистый, абсолютный, стерильный ноль. Даже обидно: наследство, которое не стоит поездки.

Но ехать надо. Потому что бумаги сами себя не подпишут. Потому что оценщика нужно вызвать лично. Потому что тётку — пусть и почти незнакомую — похоронили три недели назад, а я даже на похороны не приехала.

Приехать. Оценить. Продать. Три дня максимум.

За окном менялся пейзаж — московские многоэтажки размылись в серое, потом пошли поля, перелески, деревни с заборами, которые держались на честном слове и ржавых гвоздях. Ноябрь лежал на земле тяжёлым компрессом — без цвета, без воздуха, без единого яркого пятна. Берёзы стояли голые, с ветками, задранными вверх, как руки сдающихся солдат. Небо провисло так низко, что казалось, его можно потрогать, если высунуть руку из форточки, — и рука вернётся мокрой и холодной.

Я думала о тётке. Августа Семёновна Мишина. Двоюродная сестра мамы. Виделись три раза в жизни: первый — на маминых похоронах, когда мне было двадцать шесть, тётка приехала из Пскова на ночном поезде, стояла у гроба прямая, сухая, без слёз, а потом сказала мне единственную фразу: «Крепись, Нина. Мишины не воют». Второй раз — случайно, лет пятнадцать назад, в Москве, тётка приезжала покупать оборудование для печи, мы пили чай в привокзальном кафе, и Августа рассказывала про ржаной хлеб так, будто это была поэзия, а не тесто с закваской. Третий — по видеосвязи, когда мама лежала в больнице перед смертью и просила: «Позвони Густе. Пусть хоть голос услышу». Три точки соприкосновения за сорок восемь лет. Три коротких пересечения двух прямых, которые всю жизнь шли параллельно.

И вот — пекарня, долги и необходимость ехать в Псков в ноябре. Мама сказала бы: «Густа хотела, чтобы ты увидела». Увидела что? Долги?

Поезд замедлился. За стеклом поплыл перрон — мокрый, полупустой, с жестяным козырьком, под которым жались голуби, как пассажиры в утреннем вагоне. Потом — стены. Белые, массивные, проступающие сквозь туман так медленно, словно город не торопился показывать себя. Кремль стоял на холме, над рекой, и река дышала ему под ноги густым серым паром, от которого стены казались не каменными, а нарисованными — акварель по сырому.

Отлично. Просто отлично. Псков.

Я подхватила сумку, шагнула на перрон — и тут же поехала подошвой по мокрой плитке. Кроссовки, которые в Москве казались разумным выбором, здесь вели себя так, будто под ними не асфальт, а каток. Я удержалась — схватилась за поручень, папка выскользнула, я подхватила её коленом, прижала к бедру, выпрямилась. Цирк. Женщина сорока восьми лет, финансовый аналитик, жонглирует долговыми бумагами на перроне Пскова. Аплодисменты.

У самого выхода, на перевёрнутом пластиковом ящике из-под молочной продукции, сидел кот. Рыжий. Крупный. Ухоженный. С мордой, выражающей такое монументальное презрение к окружающему миру, что любой московский начальник средней руки рыдал бы от зависти. Кот смотрел на меня, не мигая, — оценивал. Я остановилась. Мы смотрели друг на друга секунды три, может, четыре. Потом кот зевнул — медленно, демонстративно, показав розовую пасть с идеальными зубами, — встал, потянулся и ушёл в сторону привокзальной площади. Не обернулся. Даже хвостом не дёрнул.

Дурное предзнаменование. Хотя в приметы я не верю. Не верила. До Пскова.