ГЛАВА 2. Нотариус

Контору я выбрала по расстоянию — семь минут пешком от маминой квартиры, улица Восстания, старый особняк с тяжёлой дверью и латунной табличкой, на которой выгравировано «Нотариус Саблин В.А.» шрифтом, каким писали на вывесках лет сорок назад. Дверь подалась с тем солидным, отработанным сопротивлением, которое бывает у мест, где привыкли к чужому горю и чужим деньгам.

Приёмная: кожаные кресла, стол с папками, секретарь — женщина лет сорока с таким выражением участия, которое надевается утром и снимается ровно в шесть вечера вместе с бейджиком. Я назвала фамилию, время записи, села ждать и пролистала в телефоне рабочую почту — четырнадцать писем за утро, три с пометкой «срочно», и ни одно из них не касалось того, что занимало мою голову последние пять дней, а именно: кто такой «К.» и какое отношение он имеет к моему свидетельству о рождении.

Саблин вышел сам — не вызвал через секретаря, а открыл дверь кабинета и кивнул, будто мы договорились без слов. Худощавый, жилистый, в очках с тонкой оправой, которые сидели на переносице так, словно выросли там. Пиджак тёмный, без галстука, на мизинце правой руки — кольцо. Не обручальное: тонкое, потемневшее, явно не его размера — носит на мизинце, значит, чужое, значит, чьё-то памятное.

Кабинет — тяжёлые шторы, стеллаж с папками до потолка, стол из того же тёмного дерева, что и мамин комод, и от этого совпадения я на секунду замерла в дверях, будто вошла не в контору, а обратно на Донбасскую, в ту спальню, где стоит опустевший комод с открытым нижним ящиком.

Документы я разложила сама — в том порядке, в каком они понадобятся: свидетельство о смерти, паспорт матери, мой паспорт, свидетельство о рождении, правоустанавливающие на квартиру, выписка из реестра. Саблин посмотрел на стопку, потом на меня — и по его взгляду я поняла, что он оценил не документы, а то, как они лежат. Нотариусы, видимо, привыкли к клиентам, которые путают копии с оригиналами и забывают паспорт в машине. Со мной этого не нужно, и он это заметил.

— Наследственное дело открываем по месту последнего проживания. Шестимесячный срок. Вы единственная наследница первой очереди?

— Единственная. Отец умер двенадцать лет назад, братьев и сестёр нет.

Он записал, не переспрашивая. Перечислил документы, которые потребуются дополнительно, — кадастровая оценка, справка из банка, если есть вклады, — и я кивала, потому что всё это знала заранее, потому что прочитала закон ещё до похорон, потому что так устроена: если жизнь даёт задачу — я читаю инструкцию до первой цифры и разбираю по пунктам, а потом уже переживаю, если останется время.

Разговор занял двадцать минут — двадцать ровных, деловых, правильных минут, в которых не было ничего лишнего: ни сочувственных пауз, ни фальшивых «примите соболезнования», ни той вязкой, неловкой тишины, которая обычно заполняет кабинеты, где решают дела мёртвых. Саблин работал как хирург — точно, без лишних движений, и мне это подходило, потому что я сама так работаю, и потому что в последнюю неделю меня тошнило от людей, которые трогали за руку и говорили «держись», не объясняя — за что.

Я уже поднялась, убрала папку в сумку, застегнула молнию, когда он снял очки — протёр стекло краем рубашки, надел обратно и спросил таким тоном, каким не спрашивают клиентов:

— Вы первый раз теряете близкого?

Я остановилась. Не села, не развернулась — просто остановилась, с сумкой в руке, на полпути к двери.

— Нет. Отца двенадцать лет назад.

Пауза. Он протёр левое стекло ещё раз, хотя оно уже чистое.

— Тогда вы знаете, что бумаги — это самая лёгкая часть.

Я знала. Конечно, знала. Бумаги — это всегда самое лёгкое: они не обижаются, не молчат, не прячут тридцать два года переписки в нижний ящик комода. Бумаги делают то, что написано, и ничего больше.

— Знаю.

Кивнула и вышла.

На следующий день, в рабочий перерыв, между звонком в налоговую и проверкой кассовой книги, я набрала номер конторы и спросила, нужно ли нотариально заверять копию маминого паспорта или достаточно обычной. Вопрос, который мог уйти по электронной почте, — я это понимала, пока набирала, понимала, пока ждала ответа, и понимала, когда его голос в трубке — неторопливый, с лёгкой паузой перед каждой фразой — объяснил, что достаточно обычной, но если хочу — могу привезти, заверят без очереди.

«Если хочу». Занятно. Нотариусы обычно не спрашивают, хочу ли я.

— Привезу на следующей неделе.

— Хорошо. Запишу вас на вторник, на одиннадцать.

Я записала в ежедневник: «вт 11:00 нотариус, копия», — и провела черту, как провожу после каждого пункта, и посмотрела на эту черту, и подумала: занятно, что за двадцать минут в кабинете с тяжёлыми шторами один незнакомый человек сказал мне больше важного, чем муж — за последние полгода.

Потом перевернула страницу и вернулась к кассовой книге, потому что цифры не ждут, а мысли — пусть ждут, им не впервой.

В конце разговора — уже на пороге, когда я упомянула, что нашла среди вещей «старую переписку» и не знаю, относится ли она к наследству, — Саблин ничего не спросил. Не уточнил, чья, не поинтересовался содержанием, не предложил помощь. Только посмотрел — чуть дольше, чем обычно смотрят на клиентку с папкой документов. И по этому взгляду я поняла: он понял. Что это не просто письма, не просто «старая переписка», не просто мамины вещи, — а что-то, от чего у меня пальцы сжимают ремень сумки чуть крепче, чем положено для обычного визита к нотариусу.

Тридцать лет наследственных дел. Он видел такое не раз, наверное.

На улице стоял октябрь — мокрый, упрямый, уральский, — и от особняка до маминой квартиры было семь минут по Восстания, мимо тополей с облетевшими кронами, мимо старых домов с фасадами, которые давно никто не красил, мимо детской площадки с покосившейся горкой, на которую ни один нормальный родитель не отпустит ребёнка. Я прошла эти семь минут за десять, потому что шла медленно и думала не о копиях, не о кадастровой оценке, и не о квартире, которую нужно будет решить — продать, сдать или оставить, — а о том, что человек за столом из тёмного дерева, с кольцом на мизинце и привычкой протирать очки посреди разговора, сказал «бумаги — это самая лёгкая часть» так, будто знал, о какой именно трудной части идёт речь, но не назвал — потому что у трудных частей другие правила и другие сроки.

Шестимесячный срок. На наследство — шесть месяцев.

А на всё остальное — похоже, что срока нет.