ПРОЛОГ. Нижний ящик
Кофты я складывала стопками по четыре — так влезает больше, пакет не рвётся. Юбки шли по две, длинные к длинным, а бельё — сразу в мешок, не разглядывая: мамино бельё не то, что нужно дочери после похорон. После похорон нужны мусорные пакеты, список дел и работающие руки.
Мамы не стало три дня назад. Ушла ночью, во сне, не позвав скорую, не оставив записки, не попрощавшись — впрочем, Зинаида Петровна Суворова и при жизни не прощалась: просто закрывала дверь и уходила к себе на кухню, где всё решалось молча, среди чистых кастрюль и протёртых клеёнок. Я приехала на Донбасскую к восьми утра и уже третий час раскладывала по пакетам ровную, правильную, ничем не запоминающуюся жизнь. Это мой способ справляться — через действие. Когда не стало отца двенадцать лет назад, я за двое суток разобрала гараж, сарай и кладовку, вычистила до голых стен, вымыла полы хлоркой. Соседи думали, что я держусь. На самом деле я не знала, куда девать руки, если они не заняты, а горе — это такая штука, которая ждёт, пока ты остановишься, и только тогда наваливается.
Двушка на третьем этаже хрущёвки шестьдесят третьего года: проходная комната, коричневые обои с восемьдесят седьмого, батареи, заросшие десятью слоями белой краски так, что вентили не прокручивались с девяносто четвёртого. На кухне — клеёнка в горошек, которую мама стелила ещё при отце, электрический чайник, подаренный мной два года назад и ни разу не протёртый, и половина варёной свёклы в пластиковом контейнере с оранжевой крышкой. Мама варила свёклу по воскресеньям. Тридцать лет подряд, каждое воскресенье. Последнее — не дожила.
Документы ушли в отдельную папку: паспорт, свидетельства, пенсионное, карточки из поликлиники. Список я составила ещё в машине — что для наследства, что в архив, что на уничтожение. Девятнадцать лет в бухгалтерии приучают к одному простому правилу: у каждой бумажки есть место, а если места нет — значит, нет и бумажки. Мне за это платят деньги, и я не жалуюсь.
Комод в спальне стоял у стены напротив кровати — единственный предмет в квартире, на который не жаль посмотреть дважды. Тёмное дерево, тяжёлые латунные ручки, ящики на деревянных направляющих, которые до сих пор ходили без скрипа. Мама протирала его влажной тряпкой каждую субботу — я это знала, потому что каждую вторую субботу приезжала с продуктами и заставала её именно за этим: тряпка, комод, круговые движения, взгляд мимо меня. Верхний ящик: скатерти, салфетки, льняные полотенца с вышитыми по краю васильками — мама вышивала сама, зимними вечерами, перед телевизором без звука. Средний: постельное бельё, пододеяльники с блёклыми цветами, наволочки, от которых тянуло нафталином и чем-то ещё — старостью, что ли. Вещами, которые давно не нужны, но выбросить жалко.
Нижний ящик заело. Разбух от сырости — в этих домах к октябрю всё отсыревает, третий этаж не спасает. Потянула сильнее, ящик выехал с протяжным деревянным стоном, будто сопротивлялся. Под стопкой пожелтевших скатертей, придавленная к дальней стенке, — коробка. Жестяная, из-под печенья «Юбилейное», перетянутая бечёвкой крест-накрест. На крышке ни надписи, ни пометки, ни даты.
Узел я запомнила, прежде чем тянуть, — привычка, рабочая, автоматическая: зафиксируй, как выглядело, потом вскрывай. Бечёвка поддалась легко, без ножа.
Внутри — письма. Не десяток, не два — полная коробка, уложенная плотно, аккуратно, как подшитые акты сверки в архивной папке. Старые — внизу, свежие — наверху. Кто-то — мама? он? — потратил время на этот порядок, на эту хронологию, которую я опознала сразу, потому что так же подшиваю первичку на работе, только у меня — накладные, а здесь — чья-то жизнь.
Взяла верхнее. Бумага писчая, плотная, по краям пожелтевшая. Почерк ровный, мелкий, с наклоном вправо, какому учили в школах до шестидесятого года, — уверенный, без помарок, без зачёркиваний, и от этого почерка веяло такой выверенной нежностью, что захотелось положить обратно и не читать.
«Зиночка, я думал о тебе всю дорогу от Свердловска до Режа...»
Зиночка.
Отец за тридцать лет совместной жизни ни разу не назвал маму Зиночкой. Говорил «Зина» — коротко, через порог, не оборачиваясь. Когда злился — «Зинаида», сквозь зубы, как фамилию на допросе. А тут — «Зиночка», и после этого слова шли четыре страницы, исписанные до полей, будто человеку хватило одного черновика, потому что он заранее знал, что хочет сказать, и говорил это всем своим ровным, наклонённым вправо почерком.
Дата — апрель тысяча девятьсот восемьдесят седьмого. Я тогда заканчивала десятый класс, каждый вечер зубрила алгебру, спорила с подругой Наташей, стоит ли поступать на экономический, и носила косу, которую расплела только на первом курсе. Весна восемьдесят седьмого — а в нижнем ящике маминого комода лежало то, о чём я не подозревала ни тогда, ни потом, ни все эти тридцать с лишним лет.
Положила письмо обратно. Завязала бечёвку тем же узлом — я запомнила, каким. Опустила коробку в сумку, между папкой с документами и пакетом, в котором свидетельство о смерти.
Прошлась по квартире: ванная — кран закрыт, кухня — плита выключена, прихожая — свет погашен. Я проверяю всё по два раза, и на работе, и дома, и здесь, потому что контроль — единственное, что не подводит, если не считать арифметику.
В подъезде тихо. Пенсионеры за дверями, кошки на ковриках, запах варёной картошки с третьего и телевизор с пятого — еле слышный, бормочущий, будто извиняющийся за то, что работает. Никто не вышел спросить, зачем я здесь. На Уралмаше не выходят — на Уралмаше молча кивают в лифте и, если вспомнят, приносят банку компота через неделю.
Октябрь делал то, что на Урале умеет лучше всего, — мочил. Дождь мелкий, цепкий, бесконечный: с ним не промокаешь сразу, а набираешь влагу медленно, как промокашка, и к машине куртка уже потяжелела.
Завела двигатель. Печка загудела, стекло затянуло белым, дворники пошли. Сумка — на пассажирском сиденье. В ней — свидетельство о смерти, справка из поликлиники и жестяная коробка из-под «Юбилейного», набитая чужими письмами.
Нет. Не чужими.
Двадцать минут я сидела с работающим двигателем и смотрела, как дворники сгоняют воду со стекла. Туда — чисто. Обратно — чисто. А вода возвращается. Опять туда, опять обратно, и опять возвращается. Занятно, как это устроено: ты убираешь — оно возвращается, ты убираешь снова — оно возвращается снова, и не потому что ты плохо убираешь, а потому что дождь не кончился.
Потом включила передачу и поехала домой.
