ГЛАВА 2. Редакция

Утром редакция встретила меня так, как встречает всегда: узкими коридорами, скрипом старого паркета и бумажным шорохом — здесь всегда что-то шуршит, что-то печатается, кто-то кому-то что-то несёт. «Волжская правда» располагалась в здании на Пискунова — бывший доходный дом начала прошлого века, высокие потолки, широкие подоконники, батареи, которые зимой раскаляются до невозможности, а осенью едва тёплые. Я проработала здесь двадцать три года. Дольше, чем прожила с обоими мужьями вместе взятыми. Редакция — это не место работы, это территория, где я являюсь собой; за пределами этих стен мне приходится быть Ольгой Николаевной, вдовой, матерью взрослого сына, женщиной пятидесяти четырёх лет — а здесь я просто Белозёрова, и этого достаточно.

Мой кабинет — вернее, мой угол в общем кабинете отдела культуры — находится у окна, с видом на внутренний двор с облезлыми тополями. Стол завален: распечатки, красный карандаш, стопка свежих номеров, записная книжка, которую я веду параллельно с телефоном, потому что бумага не разряжается.

Я села. Включила монитор. Открыла почту — семнадцать писем, три из которых от Зубова, одно от главреда, остальные — рассылки и мусор. Начала разбирать. Механически: открыть, прочитать, ответить, закрыть. Открыть, прочитать, ответить, закрыть. Ритм, который спасает, когда голова занята другим.

Зубов прислал колонку про нового дирижёра филармонии. Я читала и правила — убрала три «великолепных», два «потрясающих» и одно «неповторимое», заменила глаголы, подтянула финал. Профессиональная работа, пальцы знают сами, что делать, глаза бегут по строчкам, а где-то внутри, в каком-то отдельном пространстве, которое никак не выключается, крутится одно: конверт, конверт, конверт.

Тихо. Лёгкий стук — стакан с чаем опустился на мою часть стола, рядом с клавиатурой. Я подняла глаза.

Илья Рогов. Пятьдесят один год, фотограф, пятнадцать лет в одной редакции со мной. Невысокий, коренастый, с короткой седой бородой и руками, которые всегда чем-то заняты — если не держат камеру, то крутят карандаш, или складывают салфетку, или, как сейчас, ставят стакан с чаем на чужой стол. Молча. Без слов, без вопросов, без «ты в порядке?». Поставил — развернулся — ушёл к себе.

Я смотрела на стакан. Чай — крепкий, тёмный, с долькой лимона, как я люблю. Он знает, как я люблю чай. Пятнадцать лет — конечно, знает. Илья вообще всё замечает, это профессиональное — фотограф видит то, что остальные не видят, — но при этом молчит, и от этого его наблюдательность не раздражает, а успокаивает. Он как тот фонарь во дворе, который горит каждый вечер, и ты его не замечаешь, пока он не перегорит.

Раньше я не замечала.

Я отхлебнула чай, обожгла язык — он всегда наливает слишком горячий, за пятнадцать лет не научился — и вернулась к Зубову. Потом — письмо главреду: отчёт по материалам за неделю. Потом — звонок из типографии: перенесли срок сдачи на два дня раньше, надо перекраивать полосу. Нормальная редакционная суета, которая в другой день показалась бы досадной, а сегодня была спасением.

В половине двенадцатого зазвонил телефон. Не рабочий — личный. Экран высветил: «Маринка».

Я смотрела на экран. Буквы пульсировали, вибрация гудела по столу. Зубов за соседним столом покосился — я прикрыла телефон ладонью, будто пряча что-то непристойное.

Четвёртый гудок. Пятый.

Я взяла трубку.

— Оль.

Голос — хриплый, тихий. Больничный голос. Я знала этот тон: так Маринка говорит, когда готовится к чему-то важному и выбирает слова заранее.

— Я слушаю.

— Я хочу поговорить. Мне нужно... объяснить. То, что вчера — это было не всё. Я плохо сказала, Оль, я сама понимаю, что плохо, я хочу...

— Я не готова.

Пауза. Я представила, как она лежит на койке, прижимая телефон к уху, и стены зелёные, и апельсины на тумбочке.

— Я понимаю.

— Нет. Ты не понимаешь.

Три слова — и я положила трубку. Аккуратно, тихо — не бросила, не швырнула, а положила на стол экраном вниз, медленно, как кладут что-то хрупкое. Посмотрела на свои руки. Специально посмотрела, проверила: ровные, спокойные. Пальцы не дрожат. Хорошо. Я не собиралась дрожать в редакции перед Зубовым и стажёрами.

Зубов снова покосился. Я надела профессиональное выражение лица — то, которое означает «всё в порядке, работаю» — и повернулась к монитору.

К двум часам я дописала редактуру, согласовала полосу с типографией, отправила три письма и выпила два стакана чая. Нормальный рабочий день. Если не считать того, что я ни разу за эти четыре часа не подумала о работе.

Я думала о другом. О конверте. О том, кто вёл дело Вадима двадцать лет назад. Адвокатша — Зоя Семёновна, фамилию я забыла, но найти несложно: судебные документы лежат у меня в нижнем ящике шкафа, в папке с надписью «Развод», которую я не открывала десять лет. Зоя Семёновна работала на Вадима, она представляла его интересы, она зачитывала в суде выдержки из моего дневника — ту самую страницу, где я написала, что хочу сесть в машину и уехать, — и судья слушала, и я сидела напротив и не могла понять, откуда они это взяли.

Теперь знаю.

Я достала из сумки блокнот. Рабочий, с логотипом «Волжской правды» на обложке, исписанный на треть. Открыла чистую страницу. Написала: «Зоя Семёновна. Адвокатша Вадима. Найти. Спросить: откуда документы».

Потом добавила: «Конверт. Кто принёс. Описание. Время».

Потом ещё: «Маринка — знала ли она содержание? Или передала вслепую?»

Три вопроса. Начало расследования. Смешно: пятьдесят четыре года, редактор отдела культуры — и вот я сижу в редакции и планирую собственное расследование, как будто это не моя жизнь, а материал для четвертьполосника. Но именно так проще. Именно так я умею.

После работы — а я ушла ровно в шесть, минута в минуту, чего не делала никогда, потому что обычно засиживаюсь до восьми, — я приехала домой, открыла шкаф и достала папку. Серая, картонная, с резинкой. «Развод» — мой почерк, моя рука, но буквы какие-то чужие, как будто писал другой человек. Наверное, так и есть: та Ольга, которая подписывала эту папку, и я нынешняя — это два разных человека, связанных одним именем.

Внутри — документы. Много. Копии исковых заявлений, судебных решений, характеристик. И — имя: Корнеева Зоя Семёновна, адвокат, номер лицензии, контактный телефон. Телефон, разумеется, давно неактуальный — двадцать лет.

Я открыла ноутбук. Набрала: «Корнеева Зоя Семёновна адвокат Нижний Новгород». Нашлась быстро — в реестре адвокатской палаты, статус: приостановлена деятельность. Зарегистрирована в Дзержинске. Других контактов нет.

Дзержинск — час от Нижнего. Я набрала справочную, попросила соединить. Длинные гудки. Я уже собиралась повесить трубку, когда на том конце щёлкнуло.

— Алло?

Голос — пожилой, настороженный. Голос человека, которому давно никто не звонит по рабочим вопросам.

— Зоя Семёновна? Это Ольга Николаевна Белозёрова. Вы вели бракоразводный процесс моего бывшего мужа двадцать лет назад.

Молчание. Долгое, неровное — я слышала дыхание на том конце, и шум какого-то радио или телевизора.

— Ольга Николаевна... Белозёрова. — Пауза. — Я помню. Дело Белозёрова. Да, помню. Что вам нужно?

— Мне нужно знать одну вещь. Те документы, выдержки из моего дневника — откуда они у вас появились?

Снова тишина. Радио на фоне бубнило что-то про прогноз погоды.

— Ольга Николаевна, это двадцать лет назад.

— Я знаю. Откуда.

— Зачем вам это сейчас?

— Зоя Семёновна. Я не спрашиваю зачем. Я спрашиваю — откуда.

Пауза. Потом — вздох. Тяжёлый, какой бывает у человека, который решает, стоит ли честность потраченных нервов.

— Приезжайте. Я в Дзержинске, живу на даче круглый год. Адрес скажу. По телефону не хочу.

— Хорошо. Завтра.

— Завтра.

Я записала адрес. Положила телефон. Посмотрела на папку с документами, развёрнутую на столе, как карта чужой страны.

Кузя запрыгнул на стол и лёг прямо на папку. Я не стала его сгонять. Тёплый, мягкий, живой — и ему совершенно плевать на то, что двадцать лет назад произошло в суде. Завидная позиция.

Завтра — Дзержинск. Час езды. Адвокатша. Конверт.

Я закрыла папку — вместе с котом, который недовольно мяукнул и перебрался на колени.

— Кузя, — сказала я вслух, — мне кажется, я схожу с ума.

Кузя зевнул. Чем не ответ.