ГЛАВА 3. Двадцать три года

Таня не звонила.

Это было непривычно — как если бы перестал работать лифт в здании, к которому привык за двадцать лет: ноги сами несут к кнопке, рука тянется нажать, и только потом замечаешь, что двери не открываются. Я ловила себя на этом несколько раз в неделю: телефон в руке, экран разблокирован, и я понимаю, что собиралась звонить Тане. Просто так. По привычке. Сообщить, что в колледже новый скандал из-за расписания. Пожаловаться, что борщ опять вышел жидковатым. Спросить, читала ли она ту книгу, которую я рекомендовала в октябре.

Я убирала телефон, не набирая.

Игорь жил рядом — тихо, осторожно, как живут люди, которые сказали всё, что могли сказать, и теперь ждут, когда другой человек скажет что-нибудь в ответ. Я не говорила. Я работала, готовила, убирала, ездила в колледж и обратно. Мы разговаривали — про покупки, про коммунальные квитанции, про то, что у Ники, кажется, новый молодой человек, она упомянула вскользь. Обычные разговоры обычных людей, которые живут в одной квартире. Про другое — не говорили. Пока.

Я не знала, что делать с этим «пока». Не знала, сколько оно должно длиться.

В среду на большой перемене Мозгова принесла мне чай — просто поставила кружку на стол и ушла, не сказав ни слова. Это был язык Светланы Павловны: когда она видела, что человек не в порядке, она приносила чай. Не спрашивала, не утешала, не лезла. Просто чай. Мы работали рядом десять лет, и за эти десять лет это молчаливое подношение оказывалось точнее любых слов.

— Спасибо. — Мозгова уже уходила, спиной ко мне.

— Сахар добавила. — Голос уже из коридора. — Не спорьте.

Я не спорила. Выпила с сахаром — я никогда не пью с сахаром, но тут не стала спорить. Иногда надо просто выпить то, что дают.

За окном кабинета шёл снег — не метель, а тихий, спокойный, почти весенний уже, хотя до весны было ещё далеко. Студенты выбегали на крыльцо, задирали головы, ловили снежинки открытыми ладонями — двадцать лет, им хорошо. Двадцать лет — это возраст, когда снег в феврале ещё может быть поводом для радости.

Я поставила кружку. Взяла ручку. Написала на листке: «473».

Потом ещё раз посчитала — для верности. Двадцать три года, если считать примерно с осени первого курса. Пятьдесят две недели в году. Пятничный звонок почти каждую неделю — бывало, что пропускали: болезни, командировки, Новый год. Пусть сорок шесть пятниц в год. Сорок шесть умножить на двадцать три.

Тысяча пятьдесят восемь.

Я написала это рядом с «473». Смотрела на оба числа. Первое было неправильным — там я считала просто пятницы, не думая. Второе ближе к реальности. Тысяча пятьдесят восемь звонков. Тысяча пятьдесят восемь раз «Оксан, ты как?» — «Нормально, а ты?» — «Да вот, слушай...»

Профессиональная деформация: я всё считаю. Расписания, нагрузки, часы, звонки.

Зачеркнула оба числа. Убрала листок в стопку черновиков.

Таня позвонила в пятницу.

Я была уже дома — пришла раньше обычного, Мозгова взяла на себя совещание с методистами, я не стала отказываться. Сидела на кухне с документами, когда телефон завибрировал. Экран — «Таня».

Я смотрела на экран. Три секунды. Пять. Он продолжал вибрировать — терпеливо, настойчиво, как всегда. Таня никогда не бросала вызов после первого гудка. Звонила и ждала.

Я взяла трубку.

— Оксан, привет. — Её голос — тихий, ровный, чуть мягче обычного. Может, мне казалось. — Ты как?

— Нормально.

Небольшая пауза.

— Точно нормально?

— Точно.

— Ладно. — Она переключилась — легко, привычно, как человек, который умеет слышать «нормально» и понимать, что за ним стоит, но решает не давить. — Ты Нинин день рождения не забыла? В субботу же.

— Нет, не забыла.

— Я думала, может, вместе поедем. Ну, как обычно.

Как обычно. Мы всегда ездили на дни рождения общих знакомых вместе — я на машине, она ориентируется в центре лучше меня, это давно отработанная схема. «Как обычно» — это тысяча пятьдесят восемь раз.

— Я сама поеду. У меня по дороге дела.

— А. Понятно. — Пауза. — Ну ладно. Там увидимся тогда.

— Угу.

Помолчали немного. Она что-то начала говорить про Нину — что та сделала новую стрижку, что смешно получилось, что на прошлой неделе в кафе встретились случайно. Я слушала. Отвечала «угу» и «да» и «понятно» в нужных местах. Голос её был обычным — тихим, аккуратным, умеющим создать вокруг себя то ощущение, которое она, наверное, создаёт и у клиентов: что здесь безопасно, здесь тебя слышат, здесь можно говорить всё.

Профессиональный голос. Я знала его двадцать три года и только сейчас думала об этом — как о профессиональном.

— Оксан, ты правда в порядке?

Третий раз за разговор. Она умеет ждать и умеет спрашивать снова — это тоже профессиональное.

— Да. Просто устала немного.

— А, ну понятно. Конец четверти же у вас?

— Конец четверти.

— Тогда понятно. Отдохнёшь в выходные. — И потом, немного теплее: — Ты позвони, если что. Ладно?

— Ладно.

Мы попрощались. Я положила трубку на стол.

Сидела и смотрела на неё.

Пять минут разговора. Про Нину, про стрижку, про конец четверти. Таня трижды спросила, в порядке ли я, и каждый раз услышала «нормально». Таня, которая умеет слышать за «нормально» всё что угодно. Таня, которая сидела рядом, когда мне было по-настоящему плохо, и всегда знала это раньше, чем я сама.

Или я переоцениваю? Или я теперь слышу профессиональные приёмы там, где раньше слышала дружбу?

Или это одно и то же было — и я просто не знала?

Игорь пришёл с работы поздно — точнее, из своей дальней комнаты вышел к ужину позже обычного, что для удалёнщика означает то же самое. Я подогрела вчерашний суп, поставила хлеб на стол. Мы поели. Он помыл посуду. Я убирала со стола.

— Оксана. — Он стоял у раковины, спиной ко мне, вытирал руки полотенцем. Сегодня нашёл полотенце сам. — Нам нужно поговорить.

— Я знаю.

— Я готов — когда ты захочешь.

Я убирала хлеб в хлебницу. Хлебница стояла на той же полке шестнадцать лет. Всё стояло на тех же полках шестнадцать лет.

— Не сегодня.

— Хорошо.

Он ушёл. Я включила воду — прополоснуть стол. Холодная вода, жёсткая, уральская, от неё на кранах всегда налёт. Я три раза в год чищу краны от налёта. Восемнадцать лет в этой квартире — пятьдесят четыре раза чистила краны. Тоже посчитала. Профессиональная деформация не знает выходных.

Тысяча пятьдесят восемь пятничных звонков.

Один из них только что закончился. И я не сказала ничего. И она не сказала ничего. И мы обе сделали вид, что это обычная пятница.

Я вытерла стол. Выключила свет. Пошла в комнату.

Завтра Нинин день рождения. Мы встретимся — я и Таня — в первый раз после того, как я нашла записку. В первый раз лицом к лицу. Я буду смотреть на неё. Она будет смотреть на меня. Мы обе умеем держать лицо — она профессионально, я — на педсоветах.

Посмотрим, чья школа лучше.