ГЛАВА 2. Игорь

В субботу с утра Игорь работал — серверы не знают про выходные, и если что-то шло не так, он садился за компьютер с восьми. Из дальней комнаты доносилось тихое постукивание клавиш, потом долгое молчание, потом снова. Рабочий ритм, домашний, привычный — как шум холодильника или скрип батареи под окном.

Я встала. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало дольше обычного — не для красоты, а просто смотрела, как смотришь на незнакомого человека в метро: изучаешь и не понимаешь, что ищешь. Сорок пять лет. Тёмно-каштановые, с мелированием, стрижка до плеч. Голубые глаза — Игорь всегда говорил, что они неожиданные для таких тёмных волос. В них сейчас было что-то, что мне не нравилось. Не усталость — что-то похуже. Что-то выжидательное.

Я оделась. Вышла из спальни.

Сварила кашу, выпила чай стоя — утром я никогда не сижу, некогда, это привычка из тех лет, когда Ника была маленькой и завтрак надо было успеть до её подъёма. Ника давно выросла, привычка осталась. Смешно, что некоторые привычки переживают причину, которая их породила.

Записка лежала у меня в кармане халата.

Я перенесла её туда ещё в пятницу вечером — аккуратно, в маленький конверт от старой открытки: голубой, с нарисованными ромашками, от поздравления на восьмое марта позапрошлого года. Зачем в конверт — не знаю. Может, потому что голый листок в кармане казался слишком сырым. Конверт делал его фактом, а не случайностью. Профессиональная деформация: документы хранятся в папках.

Итак: данные нужны. Идём за данными.

Я поставила кружку в раковину. Взяла конверт. Пошла в дальнюю комнату.

Дверь открылась без стука — мы никогда не стучали друг другу в собственной квартире, шестнадцать лет. Игорь обернулся от монитора. Снял наушники — один, потом второй. Это было красноречиво само по себе: один наушник снимают для короткого вопроса, оба снимают, когда понимают, что разговор будет другим.

Я прошла к его столу. Положила конверт перед клавиатурой.

Он посмотрел. Долго. Маленький голубой конверт с ромашками посреди рабочего стола с тремя мониторами и клубком проводов — это выглядело так нелепо, что в другое время я бы, наверное, усмехнулась. Не в другое время.

Потом он поднял на меня глаза.

— Откуда это у тебя?

— Карман куртки. Ты просил принести ключи от машины. Две недели назад.

Он опустил взгляд обратно на конверт. Молчал долго. Принтер в углу тихо гудел в режиме ожидания — он всегда гудел, я никогда не замечала, сейчас слышала отчётливо. Из коридора — шум лифта за стеной, соседи куда-то едут. Суббота, люди живут своей жизнью.

— Я забыл. — Ладонь прошлась по встрёпанным волосам.

— О чём именно?

Ещё пауза. Очки съехали чуть набок — не поправлял.

— Оксана. Это было один раз. — Голос ровный, тихий, такой, каким он объясняет мне устройство серверных систем — методично, по шагам. — Ты уехала к маме. Таня осталась помочь убраться. Мы убрали. Потом разговорились. Долго. Вино было — то, что осталось от стола. Ничего не было, то есть...

Он остановился.

— То есть?

— Ничего физического не было, Оксана. — Очки всё съезжали набок. — Клянусь.

— Что написано в записке?

Долгая пауза. Принтер гудел. Где-то в трубах за стеной что-то щёлкнуло — старый дом, у них своя жизнь, у труб.

— Что она думает обо мне.

Я смотрела на него. Он смотрел в стол — не в конверт, мимо, куда-то в сторону клавиатуры. Это был тот Игорь, которого я знаю насквозь: виноватый, тихий, честный — он не умеет врать, это я знала точно, за шестнадцать лет выучила его честность как собственный почерк. Вот только честность сейчас почему-то не облегчала ничего. Наоборот.

— Ясно. — Я встала. Взяла конверт со стола.

Вышла.

На кухне я поставила чайник — второй раз за утро, первый был час назад. Руки работали сами: налила воду, поставила на плиту, зажгла конфорку. Синий огонёк вспыхнул.

Что она думает о нём.

Три слова. Я повторяла их медленно, разбирая по частям. Таня написала Игорю — что думает о нём. На листке из своего блокнота с розочками. После вечера в нашей квартире, после вина, после разговора, о котором я ничего не знала.

Я думала: Таня — психолог. Она консультирует семьи. Она помогает людям в кризисе — парам, которые разваливаются, людям, которые не понимают, что с ними происходит. Она умеет слушать так, что человек сам начинает понимать себя. Это я всегда знала и всегда в ней любила.

Оказывается, она слушала не только меня.

Игорь зашёл на кухню — тихо, без предупреждения. Встал у дверного проёма, не проходя. Смотрел на меня. Очки он поправил — теперь они сидели ровно, это почему-то злило больше всего остального. Мелочь, глупость, но — злило.

— Оксана.

Я смотрела на синий огонёк под чайником.

— Нам нужно...

— Не сейчас. — Ровно, без повышения голоса. Как на педсовете, когда кто-то пытается заговорить поверх регламента.

Молчание.

— Хорошо. — Он отошёл от дверного проёма. Его шаги — в коридор, в дальнюю комнату, дверь прикрылась негромко.

Чайник закипел. Я заварила чай. Поставила кружку на стол и уставилась в её бок — там был нарисован кот в полосатом шарфе, смешной, Ника подарила на день рождения три года назад. Хорошая кружка. Дочь меня знает.

Итак: он подтвердил. Данные получены. Что делать с данными — я пока не знаю.

Что она думает о нём. Три слова. А что именно? Что он хороший? Что она его давно любит — тихо, молча, двадцать три года рядом со мной и с ним? Что один вечер наедине — и что-то лопнуло, что держалось долго?

Или просто: что написала и сама не понимала зачем.

Я подняла кружку. Кот в шарфе смотрел на меня с фарфорового бока без всякого сочувствия. Правильно, котик. Сочувствие здесь не поможет.

Мне нужен второй источник данных.