ГЛАВА 3. «Дача»

В первую субботу апреля я поехала в Солотчу.

Переговоры по даче ещё шли — Ирина Степановна вела бумаги, Лёнид настаивал на своей цифре, я на своей. Это решится когда решится. Апрель не ждёт переговоров, и яблони зацветут без чьего-либо согласования. Я взяла сумку, термос с чаем и поехала.

Одна. В первый раз одна — раньше всегда вместе, или Света с нами, или Миша, или все сразу. Сборы всегда были шумные: кто-то потерял перчатки, кто-то не мог найти ключи от дачи, Лёнид укладывал инструменты с таким видом, будто собирался строить Беломорканал. Сейчас: взяла сумку, термос с чаем, перчатки рабочие из прихожей — вышла, закрыла дверь.

Тишина на лестнице. Один щелчок замка.

На Солотчу ехать сорок минут по Московскому шоссе, потом свернуть и дальше по просёлку. Дорога знакомая — сама не считаю, сколько раз эту дорогу ехала. Сотни. Запомнила каждый поворот, каждую яму на въезде в посёлок, берёзы вдоль канавы, покосившийся знак «Солотча» у въезда.

Апрель в этом году тёплый — плюс двенадцать, ещё не зелень, но уже не зима. Снег ушёл с полей, остался только в ложбинах и в густых ельниках вдоль дороги. Небо высокое, светлое. Ока где-то справа за лесом — не видно, но чувствуется: воздух другой, речной, с привкусом талой воды.

Я открыла окно.

Ворота я открываю правым плечом — засов тугой, всегда так. Двадцать лет открываю правым плечом.

Зашла на участок.

Дом стоял. Просто стоял — серые доски, коричневая крыша, три ступени на крыльцо. Баня справа, закрытая на замок. Яблони у забора — три штуки, мы сажали на второй год после того, как купили участок. Антоновка, белый налив и одна, которую назвали «непонятная» — никто так и не установил сорт, но яблоки у неё крупные и сладкие, в августе всегда первой поспевала. Сейчас на всех трёх — бутоны. Ещё закрытые, тугие, но уже видно: через неделю-другую откроются.

Яблоням всё равно, кто развёлся.

Это соображение пришло само — и было в нём что-то почти смешное, почти утешительное. Яблони цвели в девяносто девятом, когда мы только посадили их прутиками; цвели когда дети были маленькие, когда Лёнид строил баню, когда я хоронила свёкра, когда росли дети, когда всё было хорошо и когда было не очень. Цветут и сейчас. Апрель как апрель. Вот.

Я взяла грабли из сарайчика.

Работы было много — участок за зиму набрал листьев, веток, всякого мусора, который наносит с поля. Три большие яблони стоят у забора — под каждой слой прошлогодней листвы. Вдоль дорожек от дома к бане — тоже. Клубника у южной стены совсем заросла. Грядки ещё под мёрзлой коркой, но её надо разбить — дать дышать.

Я начала с яблонь.

Работа с граблями — простая, ритмичная, телесная. Именно телесная — это важно. Голова при ней не выключается совсем, но уходит куда-то в сторону: двигаются руки, двигаются плечи, нагибаешься, распрямляешься. Листья собираются в кучу — сухие, шуршащие, с прошлогодним запахом. Запах прелой листвы — весенний, чистый, никак не городской. Я его всегда любила.

Работала час — может, больше. Не смотрела на часы.

Потом взялась за дорожки. Там было тяжелее — слежавшийся слой, кое-где ветки пришлось убирать руками. Сломанная ветка антоновки — большая, почти треть кроны. Упала под весом снега, судя по всему, ещё в январе. Срез свежий, не успел потемнеть. Я оттащила её к забору, отложила — распилить надо будет, на дрова в баню пойдёт.

Баня требовала внимания — это я увидела сразу. Замок поржавел за зиму, надо менять. Кладка у трубы подтёкла с северной стороны, тут серьёзнее: придётся звонить мастеру. Дом снаружи пока держится, но краска на наличниках вздулась кое-где. К лету надо будет перекрасить. Это всё в голове — тихо, деловито, без паники. Просто список. Просто работа.

К полудню я добралась до клубничных грядок.

Клубника перезимовала хорошо — листья живые под прошлогодней мульчей, усы уже тронулись. Я прополола аккуратно, убрала сухое. Земля под руками тёмная, влажная, пахнет так, как пахнет только что разбуженная земля весной. Хороший запах. Настоящий.

Вспомнила, как лет десять назад мы сажали эту клубнику вместе со Светой — она тогда только вернулась из Москвы на каникулы, вся городская уже, в светлых джинсах. Я сказала: переоденься. Она сказала: нормально, я аккуратно. К концу дня джинсы были в земле по колено, зато грядка — ровная, красивая, с точными интервалами. Света ещё удивилась: «Мам, откуда ты знаешь, сколько между ними?» — «Наощупь знаю, — сказала я. — Двадцать лет здесь копаюсь».

Двадцать лет.

Двадцать лет каждую весну — эти грядки, эта земля, этот запах. С детьми и без, с Лёнидом и теперь вот без него. И ничего не изменилось в земле. Земля помнит руки, которые её работали, — это не метафора, это агрономия. Почва благодарна за труд.

Я работала ещё часа полтора.

На крыльцо села около трёх.

Спина гудела — хорошо, по-рабочему. Руки в земле, перчатки грязные. Я сняла их, положила рядом, открыла термос. Чай был ещё тёплый — я заваривала крепкий, без сахара.

Участок передо мной был убран. Не весь — ещё много дел, на несколько выходных. Но то, что я сделала сегодня, — видно. Дорожки чистые, под яблонями чисто, клубника дышит. Это заметная работа. Это результат.

Я смотрела на участок и пила чай.

Тридцать соток — немного по дачным меркам, но всё как надо. Дом старый, но крепкий — сруб, Лёнид ставил ещё в двухтысячном, с хорошим лесом, нижние венцы меняли только один раз. Баня — моя работа больше, чем его: это я нашла мастера, я согласовывала проект, я контролировала каждый этап, потому что Лёнид тогда был занят на производстве. Яблони — наши вместе с детьми. Грядки — мои. Теплица в углу — я её ставила с Громовым-соседом три года назад, Лёнид был на рыбалке.

Я смотрела на всё это.

И подумала: вот это — моё.

Не половина. Не «наше». Не «совместно нажитое» — это юридический язык, холодный и правильный, но не про это. Про это — другое. Вот эти тридцать соток, этот дом, эта баня, эти три яблони с бутонами. Двадцать лет работы. Двадцать лет каждую весну и каждое лето. Каждый гвоздь, каждый куст, каждая грядка.

Моё.

Мысль была тихая, без крика, без торжества. Просто факт, который я поняла до конца — может быть, впервые. Не потому что Лёнид ушёл. Не потому что суд выдаст решение. А потому что я сидела здесь с граблями три часа, и земля под руками была та же самая, что всегда, и яблони цвели как всегда, и всё это — было здесь задолго до любых бумаг и будет после.

Не радость — нет. Радость здесь ни при чём, и слово «свобода» сюда тоже не идёт. Лёнид ушёл — это трагедия. Двадцать семь лет — это слишком много, чтобы называть конец «освобождением». Я не освободилась. Я — получила обратно кое-что своё. Это другое.

Я допила чай.

Ещё посидела — минут десять, просто так. Апрельское солнце грело не очень сильно, но грело. В ельниках за забором что-то возилось — птицы, наверное. Дятел где-то далеко. Тишина здесь другая, чем городская — не пустая, а полная. В ней есть звуки, просто они правильные.

Потом встала.

Убрала термос в сумку, взяла грабли, отнесла в сарайчик. Заперла сарайчик, заперла баню — замок надо менять, записала в голове. Обошла дом по периметру, посмотрела на наличники — пять мест, где краска вздулась. Записала.

Закрыла ворота. Правым плечом.

Домой ехала в сумерках. Дорога та же: поворот у знака «Солотча», берёзы вдоль канавы, Московское шоссе, потом по Есенина до четырнадцатого дома. Спина гудела. Руки пахли землёй — я не отмыла до конца, заметила только в машине. Ничего, дома отмою.

В подъезде шёл ремонт — красили стены, леса стояли с третьего по пятый этаж, пахло краской. Я поднялась пешком: лифт не работал, всё то же самое.

Зашла, сняла сапоги — земля на подошвах, надо почистить. Повесила куртку на правый крючок.

Прошла на кухню, поставила воду.

За три часа работы на улице хочется есть нормально — не чай, а еду. Я достала мясо из холодильника: ещё с пятницы лежало. Поставила жариться, нарезала лук. Запах жареного лука в кухне — это всегда хорошо, при любых обстоятельствах.

Пока жарилось — думала про баню. Мастера надо найти нормального, не первого попавшегося. Спрошу у Громова — он знает всех в Солотче. И насчёт краски для наличников: в прошлый раз брала в строительном на Первомайской, хорошая была краска, держалась три года.

Это всё можно решить. Вот.

Первая поездка одной закончилась. Что-то в ней было не похожее на то, что было раньше, — и это «не похожее» было не хуже. Просто другое. Как бывает, когда рецептуру меняешь, и первый раз не знаешь ещё, что получится — а потом пробуешь, и думаешь: ну вот. Получилось что-то своё. Не то, что было. Своё.