ГЛАВА 2. «Что говорят»

Рязань — не Москва. В Москве можно развестись и через неделю не встретить ни одного знакомого. У нас по-другому: к концу второй недели знали все, кому это было нужно, к концу третьей — и кому не нужно тоже. Это закон среднего города. Не жестокий, просто такой.

На производстве я это почувствовала сразу — не через слова, через то, как люди смотрят. Через паузы в разговоре. Через то, как быстро тема меняется, когда я вхожу в комнату.

За три недели я разобрала людей как рецептуру. Это привычка технолога — раскладывать смесь на компоненты, понимать, что в ней необходимо, что лишнее, что даёт нужный вкус, а что — горечь. С людьми работает то же самое. Просто надо смотреть внимательно.

Первая группа — жалеющие.

Их было много, неожиданно много. Смотрят с таким лицом, что сразу ясно: внутри идёт активная работа сочувствия, бурный процесс. Татьяна из отдела кадров — полная, добрая, трое детей, муж хороший — стала заходить в лабораторию чаще обычного. Без дела. Просто заходит, спрашивает, как я, смотрит.

— Наталья Борисовна, вы держитесь.

— Держусь.

— Если что надо — вы только скажите.

— Хорошо, Тань.

Она уходила, явно не удовлетворённая. Ей нужно было, чтобы я что-то такое сказала — настоящее, с болью, с подробностями. Тогда она могла бы сочувствовать по-настоящему, с полным погружением. А я не давала материала — и она уходила с видом человека, которому не дали доделать важное дело.

Жалеющие — самые тяжёлые. Не потому что злые. Наоборот. Но их жалость — это чужая эмоция, которую ты должна как-то принять и ответить на неё правильно. А у меня нет на это сил. Мне своих хватает с запасом.

Вторая группа — злорадствующие тихо.

Этих меньше, и они аккуратнее — не скажут ничего прямого, не позволят себе открыто радоваться. Но есть в их взгляде что-то такое — мягкое, сытое. Особенно у тех, кому я когда-то что-то не то сказала, кого подвинула по работе, кому отказала в чём-то.

Зоя Аркадьевна из второго цеха — мы с ней не дружим лет восемь, с тех пор как я настояла на пересмотре её технологической карты. Правильно настояла, карта была с ошибкой, и карту пересмотрели. Она это не забыла. Теперь она смотрит на меня в коридоре с лёгкой улыбкой — маленькой, почти незаметной, но есть.

Этот компонент — лишний. Просто убрать из поля внимания. Не тратить на него ресурс.

Третья группа — молчащие из уважения.

Вот их я ценю больше всего. Они не заходят лишний раз, не смотрят с особенным выражением, не меняют тон. Продолжают говорить о работе, о плане, о показателях. Петрович на проходной — как кивал, так и кивает. Галя из фасовки — как махала рукой, так и машет. Начальник смены Виктор Анатольевич — смотрит на мои журналы, хвалит, когда правильно, указывает, когда ошибка, и всё. Никакой особой деликатности, никаких пауз.

Это лучшие люди. Я это запомнила.

По городу тоже шло — неизбежно.

Рязань невелика в смысле человеческих связей: через трёх знакомых ты связан с любым жителем. В «Пятёрочке» на Ленина меня остановила Оля Меркулова — мы учились вместе в университете, сейчас работает в городской администрации. Остановила, обняла, сказала что-то участливое. Я отвечала коротко, переводила на работу, на детей — и Оля это почувствовала и отстала. Умная женщина.

На остановке у дома столкнулась с соседкой Клавдией Петровной с четвёртого — она знает всё про всех в доме с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, когда въехала сюда молодой. Клавдия Петровна посмотрела на меня долго:

— Наташа, ну что же это.

— Что поделать, Клавдия Петровна.

— Мужики они все такие.

— Разные бывают.

— Нет. Все. — Она покачала головой. — Ты держись.

— Держусь.

Она кивнула — как будто что-то подтвердила для себя — и пошла дальше. Лёгкий разговор, быстрый, без требований сочувствия. Это тоже компонент нужный.

Рая приходила каждую субботу — это закрепилось само собой, без договорённости. Просто в первую субботу пришла, во вторую пришла, в третью тоже — и стало понятно, что это теперь так.

В третью субботу она принесла пирог — яблочный, из духовки, ещё тёплый. Мы сидели за столом до двенадцатого часа ночи.

— Ой, я хотела сказать, — начала она вдруг, и я поняла по интонации, что сейчас будет что-то настоящее. Рая всегда так — сначала долго говорит ни о чём, кружит, и потом вдруг — прямо. — Ты понимаешь, что ты теперь сама по себе?

— Понимаю.

— И как это?

Я подумала.

— Странно. Непривычно. Как будто левая рука отвыкла делать что-то, что всегда делала. — Помолчала. — Непривычно, что некому сказать «ужин готов». Некому сказать «телефон звонил». Вот таким вещам и отвыкаешь дольше всего.

Рая смотрела на пирог.

— Серёжа на прошлой неделе уехал к матери на три дня. — Тихо, без интонации. — Три дня одна. Я сначала боялась — а потом... знаешь. Спала посередине кровати. Смотрела что хотела. Ела когда хотела. — Она покачала головой. — Это нехорошо, что я так думаю?

— Ты просто человек, — сказала я.

— А ты?

— Я тоже просто человек. Которому плохо. И который завтра встаёт в пять сорок пять.

Рая засмеялась — коротко, честно. Разлила ещё чаю. Мы ещё посидели.

Света звонила каждый день — это она выполняла обязательно, иногда в десять минут, иногда в час. Я брала трубку всегда. Не потому что всегда хотела говорить — потому что она волновалась, и это было реально, и это надо было подтверждать.

Дочь умная — это у неё не отнять. Она не давила и не требовала подробностей. Спрашивала про работу, про еду («ты ешь нормально, мам?»), про Раю, про погоду — и через эти обходные темы добиралась до того, как я на самом деле. Иногда это раздражало: слишком очевидный маршрут. Но раздражение я держала при себе — потому что она любит, и любовь здесь точно была ни при чём.

На третьей неделе она сказала:

— Мам, ты не жертва. Ты понимаешь?

Я помолчала секунду.

— Света.

— Что?

— Ты бы эти свои московские слова оставила себе, а?

— Какие слова? Это правда.

— Правда. Но это и трагедия тоже. Двадцать семь лет — это трагедия. И я не хочу, чтобы мне говорили, что я должна радоваться.

Долгая пауза.

— Я не говорю радоваться, — тихо ответила Света.

— Знаю. Извини.

Мы помолчали вместе — она в своей московской квартире, я на рязанской кухне. Потом поговорили ещё немного — про её работу, про новый заказ, который ей дали. Я слушала. Когда надо — хвалила. Это тоже работа, только другого рода.

Миша звонил раз в неделю — по воскресеньям, в середине дня. Голос стал чуть мягче, чем в первый раз — деревянность уходила постепенно. Но то, что он видится с отцом — это я слышала всё равно. Не осуждала. Но слышала.

Однажды он сказал:

— Мам, может, тебе помочь с чем-нибудь? По дому, или там...

— Приходи в воскресенье, — сказала я. — Борща поедим.

— Приду.

И пришёл. Сидели на кухне, ели борщ. Молчали больше, чем говорили. Это было хорошо по-своему: тихо, тепло, и больше ничего не нужно.

Шли дни.

Не хорошие и не плохие — рабочие. Я привыкала к тому, как звучит квартира без него: по-другому. Тише, что ли. Раньше в тишине всегда было его присутствие — дыхание, шаги, звук телевизора из комнаты. Теперь тишина чистая, без фона. Привыкнуть к этому оказалось дольше, чем к пустой полке в ванной.

По будням — производство. По выходным — бумаги, встречи с нотариусом, звонки. Я собирала документы системно, по своему списку в тетради в клетку: нашла папку с чеками от ремонта — там оказалось даже больше, чем помнила, девяносто две тысячи рублей подтверждённых вложений. Позвонила Ивану, который баню в Солотче строил, — он помнил, был готов подтвердить. Поговорила с Громовыми-соседями по даче — Виктор Громов, шестьдесят три года, сосед двадцать лет, сказал: «Наталья Борисовна, да я что угодно подпишу, мы всё видели, как вы там всё поднимали».

Дача выстраивалась документально. Медленно, но верно.

Это я умею — выстраивать медленно и верно. Двадцать шесть лет на производстве, от лаборантки до ведущего технолога. Не прыгала, не торопилась. Делала хорошо, делала правильно, делала каждый день. Это работает и здесь.

Главное — не останавливаться. Вот.