ГЛАВА 1. «Первые три недели»

Утром его крючок был пустым.

Я заметила это первой — ещё до кофе, ещё до того как свет в прихожей успел привычно резануть по глазам. Вышла в носках, включила выключатель: четыре крючка у зеркала, на правых двух моё пальто и куртка, третий — пустой. Там всегда висела его рабочая куртка: старая, синяя, с пятном солярки на рукаве, которое я не отстирала за три года попыток. Пятно давно стало частью куртки, частью прихожей, частью того, как выглядит дом изнутри. А пустой крючок — это что-то другое. Это просто железный крючок в стене.

Поставила воду для кофе. Привычно потянулась за второй чашкой — и убрала руку. Налила одну. Выпила стоя у окна, смотрела, как дворник Аркадий Семёнович метёт снег во дворе — по часовой стрелке вокруг фонаря, медленно, без спешки. Рязань в марте: темно в семь утра, пусто, минус восемь, и ничего особенного.

В ванной его полка была голой. Бритва, пена, флакон одеколона, который я подарила два года назад и который ему не нравился — но он пользовался. Всё забрал. Аккуратно, ничего не оставил. Это по-лёнидовски: раз решил — без следов.

Я почистила зубы, глядя в зеркало.

На работу.

На производстве ничего не спрашивают в первый день — это негласный закон больших коллективов, отработанный годами: когда люди вместе долго, они чувствуют, когда не время. Петрович на проходной кивнул, как всегда. Галя из фасовки помахала рукой через стекло. Тамара Николаевна из смежной лаборатории сделала вид, что очень занята журналом. Всё это я оценила.

Я надела халат, взяла рецептурный журнал, прошла в лабораторию.

В плане на день стояла проверка новой партии мармелада — изменили соотношение пектина, надо было следить, как ведёт себя масса при охлаждении. Хорошая работа: требует внимания, не терпит отвлечений. Пока меряешь навески, проверяешь температуру, пишешь показатели в журнал — мозг занят конкретным. Конкретное не пускает другое. Другое ждёт снаружи — на проходной, в автобусе, в тишине прихожей. Но здесь его нет. Здесь — производство.

Я работала до обеда почти без остановки.

В столовой Нина Петровна из бухгалтерии подсела рядом — молча, не спрашивая. Пока я несла поднос, налила мне чаю из своего чайника. Это было почему-то тяжелее, чем если бы она прямо спросила.

— Спасибо, — сказала я.

— Ешь, — ответила она.

Поела. Первый день прошёл.

Света позвонила в десять вечера.

Я сидела за кухонным столом — разбирала бумаги, которые откладывала уже третий день, производственные, ничего срочного. Телефон завибрировал: Светина фотография на экране, лето прошлого года, она смеётся.

— Мамочка. — Голос сломался сразу, ещё на первом слове. — Папа написал. Мам, я еду. Прямо сейчас, куплю на ночной—

— Не надо.

— Но ты одна—

— Света. — Я положила ручку. — Приедешь, и мы будем плакать вдвоём. Это не лучше, чем плакать одной. Работай. Я позвоню завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю. Каждый день.

Она успокоилась — немного, не до конца. Положила трубку нехотя. Я сидела ещё минуту, смотрела на бумаги.

Потом взяла ручку и продолжила разбирать.

Миша позвонил на третий день. Голос деревянный, продуманный — так говорят, когда слова выбираются заранее.

— Ну как ты, мам?

— Нормально.

— Правда?

— Правда стараюсь.

Я слышала, что он говорил с отцом — не потому что он сказал, а потому что слышала в паузах, в том, как осторожно двигался вокруг темы. Я не спросила. Он не объяснил. Мы промолчали вместе, и это молчание было договором — ещё без слов, только складывался. Миша не обязан выбирать. Это правильно. Это далось мне тяжелее, чем любой разговор в те дни. Потому что правильно — не значит легко. Вот.

— Если что — звони, — сказал он напоследок.

— Позвоню.

Мама позвонила сама на четвёртый день. Зинаида Николаевна ждать не умеет и никогда не умела.

— Наташенька. Ну вот. Я же говорила.

Я смотрела в окно на двор: машины у бордюра, фонарь, скамейка под снегом.

— Говорила, — согласилась я.

— Ведь ещё тогда, на свадьбе — у него глаза такие... я всегда говорила, что у него глаза нехорошие. Бегающие. И твой отец, царство ему небесное—

— Мам.

— Что?

— Не сейчас.

Тяжёлая пауза. Мама не любит «не сейчас». Мама любит всё обсудить немедленно, подробно, с историческим экскурсом к свадьбе тысяча девятьсот девяносто девятого года.

— Ну а когда тогда, Наташа? Ты молчишь, не говоришь ничего, я сижу тут и не знаю даже—

— В субботу приеду, мам. Поговорим за чаем, нормально. Хорошо?

Она согласилась — с вздохом, с упрёком в этом вздохе. Но согласилась.

Рая появилась в ту же субботу — в начале одиннадцатого, с пирожками в фольге и с таким выражением лица, что я сразу сказала:

— Только без «бедная Наташа».

Она вошла в прихожую, сняла сапоги, поправила хим-завивку, посмотрела на меня серьёзно:

— Я не такая дура.

— Знаю. Просто предупреждаю.

— Чай давай.

Мы сидели на кухне. Рая говорила — быстро, как всегда, сбивалась, возвращалась. Про своих детей, про мужа Серёжу, у которого на работе сократили ставку, про соседку с первого этажа, которая опять залила. Это было правильно: говорить о чём угодно, только не по центральной теме. Я пила чай и слушала. Пирожки были с капустой — она знает, что я капустные люблю.

Потом она замолчала посреди фразы — прямо так, на полуслове.

— Ой, я хотела сказать... — И посмотрела на меня. — Ты как на самом деле?

— Плохо, — сказала я. — Работаю.

— Это одно и то же для тебя всегда было.

— Ну и что.

Она помолчала. Откусила пирожок, пожевала.

— Я тебе завидую немного, — сказала вдруг. — Не радуюсь, не думай. Именно завидую. Понимаешь разницу?

Я посмотрела на неё.

— Ты поди рехнулась, Рай.

— Нет. — Она взяла чашку двумя руками. — У Серёжи всё хорошо, дети выросли, всё как надо. А вот бывает смотришь вперёд — и там то же самое до конца. Не плохое, не хорошее. Одинаковое. А ты вдруг — чистый лист. Через катастрофу, но чистый. — Она покачала головой. — Это я не умно говорю. Прости.

— Нет, — сказала я. — Умно. Только мне от этого не легче.

— Знаю.

Мы ещё посидели. Допили чай. Рая вымыла чашки — сама, я не просила. Потом надела сапоги, намотала шарф.

— В следующую субботу снова приду.

— Приходи.

Оксана встретилась в коридоре на шестой рабочий день.

Коридор один — длинный, люминесцентный, между нашим корпусом и бухгалтерией. Я шла с журналом к начальнику смены. Она выходила из бухгалтерии с папкой под мышкой. Светлый свитер, крашеные волосы, узкие брюки. Я знаю, как она выглядит, семь лет — одно предприятие.

Она меня увидела и взгляд сразу — в сторону. Потом некуда деться: только вперёд.

— Здравствуйте, Наталья Борисовна.

— Здравствуйте.

Разошлись.

Я дошла до кабинета начальника смены, постучала, вошла, положила журнал на стол. Говорила про показатели за неделю — ровно, по делу, нужный тон, нужные слова. Потом вышла и три минуты стояла у окна в конце коридора. За стеклом — заснеженный двор предприятия, трубы, белое рязанское небо в марте.

Дышала.

Держусь. Делов-то.

К нотариусу я поехала на девятый день. Записалась сама, без чьей-либо помощи. Ирина Степановна — лет сорок с небольшим, брови деловые, говорит быстро и на лицо ничего лишнего не пускает. Небольшой кабинет, запах бумаги и старого дерева, стопки папок по стенам до потолка.

Она раскладывала всё как карты.

— Квартира трёхкомнатная, улица Есенина, четырнадцать. Оформлена на мужа. Совместно нажитая, по закону — пополам. Дача в Солотче, тридцать соток, дом, баня — на мужа. Автомобиль «Лада Веста» две тысячи восемнадцатого года — на мужа. Накопительный счёт совместный, двести сорок тысяч рублей на дату расторжения.

— Я хочу квартиру, дачу и половину счёта, — сказала я.

Она посмотрела — первый раз живо, как на человека, а не на очередной случай с папкой.

— По квартире договориться реально. Чеки от ремонта есть?

— Часть. Восемьдесят восемь тысяч точно подтвержу — кухня, санузел, балкон.

— По даче сложнее. Кадастровая высокая, муж может настаивать на рыночной оценке. Готовы к тому, что не договоритесь?

— Готова к суду.

Она взяла ручку и написала быстро, столбиком: что принести, в каком порядке, какие сроки. Свидетели для дачи, чеки на стройматериалы, фотографии с датами, если есть переписка с подрядчиками — сохранить.

Я записывала в свою тетрадь.

Внутри всё это время происходило что-то неприятное — как в лаборатории, когда кислотность выходит за верхнюю норму: тихо, но неправильно. Снаружи я писала и кивала.

— Принесу всё, что нужно, — сказала я.

— Через неделю. — Ирина Степановна закрыла папку. — И ещё: не ждите, что он согласится на первых переговорах. Не соглашаются обычно.

— Я не жду ничего от него, — сказала я. — Давно.

Она посмотрела на меня секунду. Ничего не сказала. Но что-то в этом взгляде было близко к уважению.

Домой приехала в темноте. Сняла пальто, повесила на правый крючок.

Достала из ящика тетрадь в клетку. Лёнид всегда так делал, когда надо было что-то серьёзное посчитать — большой лист, два столбца, таблица. Я смеялась над этой привычкой все двадцать семь лет. Зачем рисовать, когда можно держать в голове.

Теперь рисовала сама.

Слева — что есть: квартира, дача, счёт, машина. Слева же — что нужно найти: чеки от ремонта лежат в папке, папка в нижнем ящике шкафа в спальне. Свидетели по даче: Рая (была там каждое лето, всё видела), соседи Громовы (двадцать лет рядом), Иван, который ставил баню — найти номер в телефоне.

Справа — что делать и когда. Срок первый — через неделю. Срок второй — по судебному заседанию, Ирина Степановна предупредит.

Писала час.

Потом закрыла тетрадь, убрала ручку. Поставила чайник — не для кофе, просто для чаю, поздно уже. Встала у окна: Рязань жила вечером, тихо, своим ходом. Девятый этаж напротив светился почти весь — люди дома, люди ужинают, у людей свой понедельник.

Три недели прошли вот так: по одному дню, по одному делу. Это была не жизнь — это была работа. Но работать я умею. Всегда умела. Вот.