ГЛАВА 2. Версии

В воскресенье с утра я положила на кухонный стол лист бумаги и ручку.

Бумага из того старого стопка в ящике стола — чуть пожелтевшая, с тонкими разлинованными полосками, которые почти не видны. Советская ещё, наверное. Лежит там лет двадцать, я беру редко — обычно всё на компьютере или в рабочем журнале. Но этот разговор с собой хотелось вести руками, не клавиатурой.

В педиатрии это называется дифференциальная диагностика. Клиническая картина неполная, диагноза пока нет — начинаешь перебирать варианты. Методично, без паники, без интуиции: интуиция в диагностике часто врёт, приводит к тому, что ищешь подтверждение уже готовому ответу вместо настоящего. Метод лучше. Выдвигаешь версию, проверяешь, исключаешь или оставляешь. Переходишь к следующей.

Написала сверху: «Почему».

Версия первая: обиделась на развод.

Три года назад Полина держалась ровно. Приехала, работала, не комментировала. Сказала — и я слышала: это не заготовленная фраза, это взрослое понимание, — «это ваше решение, вы взрослые люди». Ей было двадцать три, она год жила самостоятельно в Москве. Не подросток, у которого рушится мир, — взрослая женщина.

Но.

Одно дело сказать «понимаю». Другое — не обидеться. Иногда человек не знает, что обиделся. Носит тихо — год, два. Потом вдруг обнаруживает в себе что-то тёмное и злое, а причину уже не может сформулировать точно: время сгладило края, оставило только осадок без названия.

Записала: возможно.

Потом подумала ещё и добавила: но — отдаление началось постепенно, не обрывом сразу после развода. Три месяца после всё было нормально. Потом — сдвиг. Если бы обиделась на сам развод — это проявилось бы раньше. Не исключено, но не главное.

Версия вторая: что-то конкретное, что я сделала или сказала.

Здесь застряла надолго. Перебирала разговоры — все, что помнила. Последний настоящий, не ритуальный разговор: примерно два года назад, она звонила из кафе, было шумно. Рассказывала про начальника, который отменяет чужие решения и потом не помнит, что отменял. Я слушала, говорила что-то. Что именно — не помню. Ничего резкого не было, это я помню точно.

Раньше — жаловалась на сырость в квартире в Мытищах: пятно на стене под подоконником, управляющая компания не реагирует. Я сказала: пиши заявление лично, с подписью и датой, иначе не сдвинется. Она: «Мам, я знаю». Голос — чуть короткий, чуть с краем. Я тогда подумала: взрослая, не надо лезть с советами, — и замолчала. Обидела? Может. Может, не в этом.

Ещё раньше — она искала первую работу в Москве. Я нашла в газете «Работа для вас» три объявления, подходящих по специальности, переписала, позвонила ей. Она выслушала, сказала «спасибо». Через неделю оказалось: она уже нашла сама, только не говорила ещё. Я узнала случайно, когда она сказала «вышла на работу». Я спросила куда — она назвала место, которого не было в моих трёх объявлениях. Я не спросила тогда: обидело ли её, что я искала за неё. Не пришло в голову.

Написала: не исключено. Таких моментов могло быть много. Требует проверки.

Версия третья: Андрей.

Всегда ставлю самое очевидное последним. В диагностике слишком очевидное часто оказывается тем, что отвлекает от настоящей причины. Но эта версия не отпускала — возвращалась, пока я думала о других.

Андрей видит Полину раз в месяц: приезжает в Москву, они встречаются — обедают или просто ходят куда-то. Мне об этом не рассказывают ни он, ни она, я не спрашиваю. Их отношения, не мои. Но. Что он говорит ей про развод? Не сейчас — тогда, в первое время. Что говорил про меня? Он не злой человек — двадцать два года рядом, я знаю это точно. Но люди в разводе говорят всякое. Иногда не со зла — просто нужно куда-то деть накопившееся. Слово выходит — обратно не заберёшь.

Написала: вероятно. Проверить. Но как?

Четвёртой версии не нашлось.

Сидела с листком, смотрела на три строчки. В хорошей диагностике дальнейшее одно: поговорить с пациентом. Не вокруг — напрямую, не уходя от неприятного.

С Полиной прямые вопросы не работают — это я знаю и пробовала. Не потому что боится — потому что решение говорить или не говорить принимает сама. Пока не решит — не скажет. Давить бессмысленно и это только закроет.

Значит — Андрей. По телефону из него ничего не вытащить: за двадцать два года я знаю его голос во всех регистрах, по телефону он ровный и непроницаемый. Нужно сидеть за одним столом и смотреть в глаза.

Убрала листок. Подождала до вторника — пока был повод.

Повод нашёлся сам: пришло письмо от управляющей компании по совместному имуществу, технические детали, нужна была подпись с двух сторон. Позвонила. Андрей поднял сразу — на работе, голос деловой.

Разобрали документы быстро: он точный, я точная, мы умеем так. Потом:

— Андрей. Ты недавно видел Полину?

— В прошлом месяце. Приезжал в Москву.

— Как она?

— Нормально. Работает.

— Она злится на меня?

Пауза.

Секунда. Может, полторы. Для него — это много: двадцать лет в операционной, умеет держать голос и держать паузу. Но эта пауза была не профессиональная. Другая.

— Ира, я не знаю.

— Понятно.

Это прозвучало не как «не знаю». Это прозвучало как: знаю — но это не мне говорить. Или: ты должна сама дойти. Или просто: не скажу — потому что это между вами.

— Как ты сама? — спросил он.

— Нормально.

Ещё два слова про документы. Попрощались.

Я положила телефон на стол и долго на него смотрела. За окном двор — тополь почти облетел, последние листья держатся на упрямстве, ветер их не берёт никак, сами висят.

Достала листок. Дописала под третьей строчкой: «Андрей знает».

Знает и молчит. Из деликатности или потому что считает, что не его дело говорить, — неважно. Знает.

Значит, путь один: видеть его лично. Или ехать к Полине самой.

Или и то и другое.

В среду на приёме была женщина с дочерью. Дочери лет сорок, пришла сопроводить маму — та после операции, ещё слаба, не может одна. Всё время переговаривались вполголоса, дочь знала дозировки наизусть, знала жалобы, отвечала на мои вопросы раньше мамы. В конце мама сказала: «Доченька, ну не мельтеши», — и дочь засмеялась, взяла её за руку. Не обиделась. Просто засмеялась и взяла за руку.

Я выписала направление. Они ушли.

Немного посидела после них. Просто посидела в кабинете одна.

Потом — следующий.

В четверг вечером стояла у плиты с телефоном. Открыла приложение — нашла электричку на субботу. Ярославль — Москва, пересадка. Купила. Обратный билет не взяла. Полине не написала. Поставила чайник.

Ночью лежала и думала: надо написать. Предупредить — это элементарно, явиться без звонка к взрослому человеку некрасиво. Взяла телефон. Написала: «Полечка, я в субботу буду в Москве, заеду?» Палец завис над «отправить». Если предупрежу — она найдёт причину. Не специально, не из злого умысла — просто так выйдет. «Лучше в другой раз, мам». И другой раз будет договорённый, подготовленный, и мы будем сидеть за столом и старательно говорить о погоде, оба зная, что говорим о погоде.

Удалила.

Положила телефон. Темнота в комнате, привычная. Из-за стены — ничего, Федосов не слушает радио по ночам. Тихо.

В субботу встаю в шесть.