ГЛАВА 3. Набережная

Суббота пришла точно в субботу, как ей и положено. Это я ждала её всю неделю — не с нетерпением, нет. Скорее так, как ждут приёма у врача: понимаешь, что нужно, но дни до него не считаешь.

Утром долго стояла перед полкой с серёжками.

Их у меня много — это давняя слабость. Серебряные кольца, мелкие гвоздики с камнями, длинные нити с подвесками, старые бабушкины с янтарём, новые — купленные просто потому что понравились. Каждое утро — отдельная пара, и в этом выборе есть что-то похожее на разговор с самой собой: какой сегодня день? Что он должен сказать?

Сегодня я выбрала серебряные длинные. Надела. Посмотрела в зеркало. Сняла — слишком нарядно для прогулки по набережной. Надела жемчужные маленькие — строго, нейтрально. Сняла — слишком официально. В итоге взяла серебряные кольца, которые ношу в редакцию. Обычные. Такие, в которых я просто я.

Поняла, что занималась этим двенадцать минут.

Игорь с утра уехал в администрацию: внеплановое совещание по котельным, позвонили рано. «К обеду буду», — сказал в коридоре, застёгивая куртку. «Хорошо», — сказала я с кухни.

На набережную вышла без четверти двенадцать.

Шла по улице Советской, потом свернула к парку. Камышин в субботу утром — почти пустой. Редкие прохожие, собака на поводке, пенсионер с газетой у аптеки. Широкие улицы, голые деревья, серое небо. Я этот город знаю наизусть — каждый тополь, каждый двор. Двадцать два года хожу здесь с блокнотом и без.

На набережной было совсем мало людей. Ноябрьская Волга — свинцовая, широкая, медленная. Она никуда не торопится. У неё нет для этого причин.

Я встала под тополем у парапета.

Зачем пришла раньше — непонятно. Не было нужды стоять здесь одной в ноябре и думать, что надо было надеть другое пальто: это уже старое, с протёртыми манжетами, я всё собираюсь купить новое и откладываю который год. Но вышло так. Пришла раньше.

Он появился ровно в двенадцать.

Я узнала его ещё от дальнего конца аллеи — по ушам. Звучит странно, но это правда: есть в облике некоторых людей деталь, которая не меняется с годами и по которой узнаёшь даже через тридцать лет. У него — уши. Большие, чуть оттопыренные. В молодости они казались немного комичными. Сейчас просто — его.

И ещё — наклон головы. Чуть вперёд и вниз, как будто он всё время что-то обдумывает на ходу. Такой же, как был.

Шёл медленнее, чем тридцать лет назад. Вот и всё различие, на первый взгляд.

На последних метрах я увидела лицо. Волос почти не осталось — короткая стрижка, чуть седая. Лицо, по которому жизнь прошла несколько раз, каждый раз оставив что-то своё: морщины у глаз, вертикальная складка между бровей, более тонкая кожа на висках. Не усталое лицо и не напряжённое. Спокойное.

— Вера. — Он остановился в двух шагах. Не «здравствуй», просто имя — как продолжение разговора, прерванного давно.

— Антон.

Мы немного помолчали — не неловко, а привыкая. Потом он кивнул в сторону воды:

— Пройдёмся?

— Давай.

Сначала говорили осторожно, как ходят по льду: ощупывая, проверяя. Про город — как он изменился, как остался прежним. Новые дома на окраинах, набережная в новой плитке, скамейки поставили наконец — а тополя те же, и Волга та же, и небо камышинское всё так же зависает низко и надолго, будто раздумывает.

— Привык быстро? — спросила я.

— Почти сразу. Как будто и не уезжал.

— Люди другие.

— Люди везде другие через тридцать лет. Это нормально.

— Да. Нормально.

Потом говорить стало легче — как бывает, когда первый слой осторожности сходит. Он заговорил сам, без моего вопроса, медленно и аккуратно, как рассказывают о том, что долго обдумывали.

— Я знаю, что не объяснил тогда. Это было неправильно с моей стороны.

Я молчала. Слушала.

— Уехал, устроился. Думал — приеду. Потом начался завод, новые люди, закрутился. Мне было двадцать два — это не оправдание, просто факт. Испугался, что не смогу вернуть то, что было. Что слишком много времени прошло. Стал откладывать. Потом ещё. Потом показалось, что уже поздно — незачем. Дурак был, молодой дурак.

— Это не оправдание, — сказала я.

— Знаю.

— Нет. — Я остановилась у парапета. — Ты не понимаешь. Я не в обиде. Я говорю — это правда не оправдание. Просто объяснение. Разница есть.

Он посмотрел на меня — внимательно, прямо, как смотрят, когда хотят понять, что стоит за словами.

— Ты злишься.

— Нет. — Я смотрела на воду. — Ты мне тогда жизнь сломал.

Это вышло тихо. Не как упрёк — как называние давно известного факта, который наконец произносишь вслух.

— Знаю, — сказал он.

— Нет. Не сломал. Но мог.

Он молчал. Я тоже — несколько секунд, пока слова укладывались правильно.

— Это не одно и то же, — сказала я.

— Нет. Не одно и то же.

Волга шла своим ходом — медленная, серая, равнодушная к нам обоим. На той стороне — далёкий низкий берег, почти не видимый в дымке. Так далеко, что кажется другим миром.

Я подышала. Думала о том, что полгода ждала писем, которых не было. Что в двадцать лет это было огромно — непоправимо, как казалось. Что в пятьдесят это история. Своя, важная, с живыми краями — но история.

— Ты жил нормально? — спросила я.

— По-разному. В основном — нормально. Люда была хорошим человеком.

— Дети вы хотели?

— Хотели. Не вышло.

— Ей было тяжело из-за этого?

— Больше всего — ей, да.

Мы пошли дальше. Говорили уже без осторожности — про работу, про то, как изменилась провинция за тридцать лет, про то, что районная газета в маленьком городе — это что-то такое, без чего город был бы тихим совсем по-другому. Он спрашивал про редакцию. Слушал — по-настоящему, как умел.

Я рассказывала про Серёжу с его «в рамках плановых работ». Антон засмеялся — негромко, коротко. Смех тоже был тот же.

Мы дошли до конца набережной, там, где парк заканчивается и начинается просто берег с редкими камышами. Постояли. Повернули обратно.

У входа в аллею остановились.

— Спасибо, что пришла, — сказал он.

— Спасибо, что написал. — Я подумала секунду. — Наверное.

Он чуть улыбнулся — уголком, несимметрично. Это тоже было то же самое.

— До свидания, Антон.

— До свидания, Вера.

Я пошла домой. На половине дороги поняла, что иду быстро — намного быстрее, чем шла сюда. Как будто нужно было куда-то успеть. Куда — непонятно.

Игорь был уже дома, грел суп.

— Как прогулялась?

— Хорошо. Воздух свежий.

— Суп готов, садись.

Я разулась. Повесила пальто. Сняла серёжки — серебряные кольца, самые обычные.

Всё на своих местах.

Только внутри что-то переложилось не совсем туда, где лежало с утра. Не плохо. Просто немного не так.