ГЛАВА 3. Ирина с лицом

За три недели после пролога на балконе я ни разу не столкнулась с Ириной. Не потому что она куда-то делась. Просто так получалось: я выходила в половине восьмого — раньше, чем раньше, — лифт приходил пустым, в подъезде — тихо. Я заметила это и сказала себе: случайность. Потом заметила снова — и ничего себе не сказала, потому что говорить было нечего. Можно выходить на пять минут раньше или на десять — это не слежка. Это просто расписание.

Но в среду я опоздала.

Задержалась на складе — московский поставщик всё же ответил, и ответ требовал немедленного разбора: три позиции, цены пересмотрены в одностороннем порядке, ссылка на какой-то пункт договора, который я помнила наизусть и который этого не позволял. Я звонила юристу, юрист звонил им, я снова звонила юристу — в общем, из склада я вышла в половине девятого. По темноте, по пробкам на Ленинском, с двумя пакетами: продукты и Машины тетради, которые та с утра оставила на заднем сиденье.

Подъезд. Лифт — кнопка, ждать. Пакеты режут пальцы, нажала, держу.

Двери открылись — там уже кто-то был.

Ирина. С Настей.

Я зашла. Двери закрылись. Лифт в нашем доме маленький — советский, на четыре человека, но четыре человека в нём стоят вплотную. Нас было трое. Пакеты я держала перед собой, сумку — на плечо.

— Добрый вечер, — сказала Ирина.

— Добрый.

Вот и весь театр. Просто «добрый вечер», голос негромкий, чуть усталый — усталость рабочего дня, не драматическая, не извиняющаяся. Она не делала вид, что меня нет. Она не улыбалась шире, чем нужно. Она поздоровалась с соседкой в лифте — потому что так делают нормальные люди.

Настя повернулась ко мне — круглое лицо, тёмные глазки, на голове съехавшая набок резинка с малиновым бантиком. Уставилась с той детской беззастенчивостью, которую взрослые давно потеряли.

— Ты с пятого этажа?

— С пятого.

— А мы с четвёртого. — Пауза, очень важная. — У нас кот есть. Рыжий. Он когтями дерёт диван, мама ругается.

— Настя, — тихо сказала Ирина.

— А у вас есть кот?

— Нет.

— Жалко. Коты хорошие. — Она снова повернулась к маме и продолжила что-то про мультик — там, видимо, тоже был кот, или кто-то похожий.

Ирина слушала, кивала, смотрела на панель с кнопками. Светловолосые волосы убраны в хвост — не специально, а потому что так удобно и некогда иначе. Тёмная куртка, недорогая. Серёжки — маленькие, простые, такие носят, когда есть маленький ребёнок, которому интересно тянуть за всё длинное. Пакеты из «Пятёрочки» она держала под мышкой — резали ладонь, переложила, пока мы ехали.

Я смотрела на неё.

Ожидала другого. Не знаю чего именно — какой-то очевидности, что ли. Яркости. Вызова. Чего-нибудь такого, что объяснило бы. Но не было ничего. Обыкновенная женщина — усталая, с ребёнком, с пакетами из «Пятёрочки». Такая, каких полный подъезд, полный город. Такая, как я. Только моложе на семь лет — и одна.

Лифт остановился на четвёртом.

— До свидания, — сказала Ирина.

— До свидания.

— Пока! — Настя помахала рукой всей пятернёй — так машут только дети, всем телом, с полной отдачей.

Двери закрылись. Поехали на пятый.

Я стояла в лифте одна — пять секунд, не больше — и думала: вот. Посмотрела. Увидела. Что-нибудь прояснилось?

Двери открылись.

Нет. Стало хуже.

Потому что хуже всего — это именно вот так. Не злодейка. Не вамп с красной помадой, не очевидная соперница, у которой написано на лбу. Обыкновенная. И в этой обыкновенности — что-то такое, от чего, оказывается, мужчины чувствуют себя нужными. Её одиночество — незащищённое, настоящее, с детскими резиновыми сапогами у порога — это и есть то, перед чем не устоять. Не красота. Не кокетство. Просто — нужна помощь. И есть кто-то, кто умеет помочь.

Я знала это ощущение. Я сама когда-то была такой — в двадцать семь, когда переехала в эту квартиру и у меня ничего не работало, и Сергей чинил всё подряд, и смотрел, и улыбался. Я знала, как это выглядит с обеих сторон.

Это было больнее всего.

Открыла квартиру. В прихожей — ботинки Сергея, значит, дома. Из гостиной — телевизор. Из Машиной комнаты — тихо.

— Кать, ты пришла? — крикнул Сергей.

— Пришла.

— Там разогрел, на плите.

— Хорошо.

Я повесила куртку. Поставила пакеты на кухне. Разулась.

И тут — снизу, сквозь перекрытие, приглушённо, — мужской голос.

Я замерла.

Голос был негромким — слов не разобрать. Может, телевизор. Может, она с кем-то говорила по телефону на громкой. Может, кто-то пришёл. Может, это вообще с улицы — октябрь, рамы в этих домах старые, пропускают всё.

Может.

Потом Настя засмеялась — заливисто, по-детски, — и голоса смешались, и стало не разобрать.

Я стояла в тёмной прихожей в куртке — не успела снять — и слушала пол.

— Ужинать будешь? — Сергей появился в дверях кухни. — Я гречку разогрел, с котлетами.

— Да. — Я сняла куртку наконец. — Сейчас.

— Устала?

— Поставщик нервы потрепал.

— Понятно.

Он пошёл обратно на кухню. Я пошла следом.

Снизу — больше ничего. Или ветер переменился. Или телевизор выключили. Или это был телевизор с самого начала.

За ужином Сергей рассказывал про объезд. Я ела и думала: спросить его сейчас — про голос снизу, про то, был ли он сегодня у неё. Спросить легко, три слова. «Ты заходил к Ирине?» Это нормальный вопрос. Это не обвинение.

Но я не спросила.

Потому что боялась не обвинить. Боялась — услышать «да». И сразу следом — «просто зашёл на минуту, она попросила». И тогда эта «минута» встанет между мной и сном надолго.

Маша пришла за добавкой, сказала что-то смешное про одноклассника, Сергей засмеялся. Я тоже засмеялась — немного позже, чем нужно.

Мыли посуду вдвоём.

— Сергей.

— Угу.

— Ничего.

Он посмотрел коротко. Кивнул. Это у нас такой разговор бывает иногда — начинаю и не договариваю. Он привык.

Только раньше я не договаривала, потому что думала вслух. Теперь — потому что не знала, что будет дальше.