ГЛАВА 2. Симптомы

Поликлиника на Плехановской пахнет так же, как пахла тридцать лет назад, когда меня водили сюда с ангинами. Краска с хлоркой, немного — линолеум, немного — чужие болезни. Этот запах нельзя никуда деть — он пропитывает стены насквозь, и сколько бы раз ни делали ремонт, через полгода он возвращается. Стены крашены в казённый кремовый. На регистратуре — пожилая Зина с перманентом, она здесь, кажется, раньше самой поликлиники.

— Проходите, Екатерина Павловна, Оксана Михайловна предупредила.

Третий кабинет слева. Белые стены, кушетка за ширмой, кактус на подоконнике в горшке с отбитым боком. Этот кактус я знаю лет восемь — он не меняется, не растёт, не вянет, просто стоит с видом организма, которому всё нипочём. Возможно, он бессмертный.

Оксана сидела за столом в белом халате, очки сдвинуты на лоб. Заполняла что-то, не подняла сразу голову.

— Садись. Минуту.

Я села. Подождала. Посмотрела на кактус. Кактус не отреагировал.

Оксана убрала бумаги, сняла очки.

— Рассказывай.

Не «как дела», не «что-то случилось» — просто «рассказывай». За это люблю её тридцать лет.

Я рассказала. Не сразу всё и не по порядку — сначала про Ирину, как та въехала в мае, потом про первую полку, потом список сам развернулся, и к тому времени, как я добралась до вчерашнего вечера и тополя за окном, Оксана уже сидела, сложив руки на столе, и смотрела на меня с тем выражением, с каким смотрит на пациентов, которые пришли с температурой тридцать девять и говорят «я в норме».

Дождалась, пока я замолчу.

— Что конкретно тебя беспокоит?

— Вот именно что не могу сформулировать.

— Попробуй. Как симптом — просто факт.

Я подумала. За окном кабинета — серое октябрьское небо, голые ветки, крыши Плехановской улицы. Воронеж осенью без прикрас.

— Он другой, когда возвращается оттуда.

— В каком смысле?

— Спокойный. Довольный. Как будто выдохнул где-то. Расслабился.

— Это плохо?

— Нет. — Я помолчала. — В том-то и дело, что нет. Хорошо. Только это не я.

В кабинете стало тихо. За дверью — чьи-то шаги, кашель в коридоре. Оксана не торопила.

— Значит, — сказала она наконец, — ты жалуешься не на то, что он приходит раздражённым.

— Нет.

— Ты жалуешься, что приходит в хорошем настроении.

— Когда ты так говоришь, это звучит как диагноз.

— Это и есть диагноз. — Она взяла ручку, покрутила. — Продолжай.

— Дома он — нормальный. Хороший. Привычный. Только вот этой лёгкости нет. Этого «выдохнул». А там — есть. Я вижу разницу. За пятнадцать лет начинаешь видеть разницу — в плечах, в голосе, в том, как он берётся за что-нибудь потом.

— Ты ему говорила?

— Что я ему скажу?

— Что думаешь.

— Я не знаю, что я думаю. — Жар поднялся от груди к горлу, я сглотнула. — У меня нет ни одного факта. Семь раз починил кран. Смеялся во дворе. Это факты?

— Это данные. Факты — это то, что ты видела своими глазами и можешь назвать точно. Что ты видела?

— Как смеялся во дворе с ней.

— И всё?

— И всё.

Оксана молчала. За дверью кто-то попросил у Зины талончик, Зина что-то отвечала своим регистратурным голосом — ровным, бесцветным.

— Катя. У тебя нет фактов. — Оксана положила ручку. — Это правда. Но у тебя есть вопрос. Только вопрос не про соседку.

— А про что?

— Про вас с Сергеем. — Она смотрела прямо. — Скажи мне: когда он последний раз приходил домой вот с этой лёгкостью — до того, как она появилась?

Я попыталась вспомнить. Долго пыталась. В памяти был гараж — он возвращается из гаража другим, это правда. Рыбалка с Витьком. Но вот так, просто с работы, с обычного дня, с вечера дома — когда?

— Не знаю.

— Вот. — Она кивнула. — Это и есть твой вопрос. Не «что там у неё с Сергеем». А «что там у нас с Сергеем».

Я смотрела на кактус. Кактус выдержал мой взгляд без труда.

— Это легче сказать, чем с этим что-то сделать, — сказала я.

— Согласна. Но начинают всегда с вопроса, а не с ответа.

Мы ещё посидели. Она рассказала про своего Андрея — затеял ремонт на кухне, теперь едят в гостиной уже третью неделю, плита стоит рядом с телевизором, и это, по её словам, создаёт «особую семейную атмосферу, которая мне надоела». Я засмеялась. Она тоже.

Потом зашёл следующий пациент — пожилой мужчина с папкой анализов. Я встала.

— Оксан. Спасибо.

— Не за что пока. — Она открыла дверь. — И Кать. Поговори с ним. Не сегодня, не завтра — но поговори. Не надо держать версии в голове дольше, чем нужно. Голова — плохое место для долгих версий.

Я вышла на улицу. Плехановская — плотный квартал, старые дома, тополя, машины вдоль обочин. Не стала садиться в машину сразу — пошла пешком по тротуару, хотя было холодно и куртка продувалась на ветру.

«Голова — плохое место для долгих версий».

Версий у меня не было. Была одна большая неизвестность, которую я называла разными словами в зависимости от времени суток. Утром — «глупость». Днём — «паранойя». Ночью — не называла ничем, просто лежала с открытыми глазами.

Я дошла до своего подъезда и остановилась.

У самого порога — розовые резиновые сапоги. Детские, маленькие, с нарисованной красной точкой на голенище. Носками внутрь, немного в грязи. Настя оставила, когда забегала домой.

Я стояла перед ними.

Настя. Шесть лет. Ходит в садик через дорогу. Рыжий кот. Розовые сапоги.

Я совсем забыла про ребёнка. Я думала: Ирина. Я думала: Сергей. Семь раз за полгода, кран, розетка, лёгкость в плечах. А там внизу — ещё и шестилетний ребёнок, который оставляет сапоги у подъезда, который тянет маму за рукав в лифте и спрашивает, есть ли у тебя кот. Который ни в чём не виноват ни капли.

Я открыла дверь и вошла в подъезд.

Поднималась пешком — лифт вызывать не стала. На четвёртом этаже из-за двери Ирины — негромко, приглушённо — звучал мультик. Детский голос пел что-то простое и немного фальшиво. Потом Настя засмеялась — тем заливистым детским смехом, который бывает только в шесть лет, когда тебе хорошо и ты об этом не думаешь.

Я прошла мимо двери и стала подниматься дальше.

На пятом — достала ключи. Открыла. В прихожей пахло домом — нашим домом, конкретным, со своим запахом, который не замечаешь, пока не уйдёшь и не вернёшься.

Из гостиной — телевизор. Из Машиной комнаты — тихо.

Я сняла куртку. Повесила на крючок. Пошла на кухню ставить чайник.

Снизу — больше не было слышно ничего. Или я просто перестала слушать.