ПРОЛОГ. Смеются
Октябрь в нашем дворе всегда начинается раньше календаря. Тополь у детской площадки желтеет ещё в сентябре, листья нанесёт к лавочкам, к качелям — и лежат там неделями, потому что дворник Петрович болеет примерно с апреля по апрель следующего года. Я вышла на балкон с тазом белья в половине восьмого — по четвергам у нас бельё, это такой порядок, который завёлся сам лет десять назад и теперь просто существует. Сунула ноги в старые сабо, которые стоят у балконной двери. Тополь внизу скидывал последнее, скамейка под ним уже утонула в жёлтом по самые ножки.
Пододеяльники — первыми, они тяжёлые, верёвка провисает, надо прищепками с двух сторон. Сергей говорит, что я вешаю бельё с военной точностью. Шутит, но это правда — у меня всё по системе. Иначе не выходит: склад, дом, дети, снова склад. Если не по системе, начинает сыпаться что-нибудь.
Встряхнула первый пододеяльник, расправила, зажала прищепками. Потом потянулась за наволочками.
Снизу — голоса.
Я не сразу посмотрела. Додёрнула наволочку — вот так, чтобы не морщилась. Потом взялась за перила и перегнулась.
У подъезда стояли двое.
Сергей — с двумя пакетами из круглосуточного, что на углу Ленинского. И она — Ирина из квартиры снизу, которая снимает у Лидии Степановны с мая. Светловолосая, в тёмной куртке, тоже с пакетом. Стояли прямо у двери, видно, сошлись нос к носу — она выходила или он входил, не разберёшь. Оба задержались.
Сергей что-то говорил. Я не слышала — пятый этаж, октябрьский ветер с водохранилища, с того берега всегда тянет к вечеру. Ирина ответила — короткий ответ, я видела только, как двинулись губы. Потом он сказал ещё что-то, и она засмеялась. Просто засмеялась — откинула голову, переложила пакет из правой руки в левую, потому что резал ладонь.
А потом засмеялся он.
Я держала пустые руки над тазом.
Сергей смеётся редко. Это из тех вещей, которые узнаёшь не в первый год и не во второй — узнаёшь потом, когда живёшь рядом уже столько, что начинаешь различать оттенки. Он улыбается — да, и часто. Может съязвить, посмеяться над анекдотом. Но вот этот смех — когда плечи поднимаются и голова чуть клонится вбок — это другое. Это бывает редко. С Витьком на рыбалке, когда тот травит байки. Над старыми советскими фильмами, которые смотрел в детстве. Иногда — над чем-нибудь, что скажет Маша.
Там, у подъезда, у тополя, — вот так.
Я не знаю, сколько стояла. Потом они оба пошли к двери — Сергей потянул, придержал. Она вошла, он следом. Дверь закрылась.
Двор опустел. Петрович не убирал листья уже третью неделю.
Я стояла на балконе и думала: ничего не случилось. Встретились у подъезда. Поговорили минуту, смешно что-то было — может, про соседей с третьего, они вечно что-то роняют, а может, про погоду, про ерунду. Нормально. Нормально, что соседи разговаривают. Нормально, что смеются.
Ровно через восемь минут — я считала, хотя не собиралась — в замке повернулся ключ.
Сергей прошёл на кухню, поставил пакеты. Подошёл — поцеловал в висок, тепло, коротко, привычно. Так целуют дверной косяк собственного дома.
— Как день?
— Нормально. Поставщик написал наконец.
— Тот, московский?
— Тот самый. Ничего хорошего.
Убрал молоко в холодильник. Пошёл переодеваться. Вернулся в треники, включил телевизор. Пришла Маша из своей комнаты, поужинали — суп, котлеты, хлеб. Маша рассказывала про контрольную по химии, Сергей слушал, кивал. Я думала о закрытии квартала. Это нормальный ужин. У нас всегда такие ужины.
После — посуда. Маша к урокам, Сергей к телевизору. Я вышла на балкон — таз стоял там, второй пододеяльник лежал внутри, за час отсырел от воздуха.
Постояла. Посмотрела на двор. Тополь. Лавочки. Листья. Никого.
Взяла таз и занесла обратно в квартиру.
Не повесила.
Ночью лежала рядом с уже спящим Сергеем — он засыпает быстро, всегда, с первого года вместе — и думала: почему не повесила? Это было бы три минуты. Бельё по четвергам. Система. Второй пододеяльник — часть этой системы.
Ответа не было. Фонарь во дворе бросал на потолок неровный прямоугольник — он чуть двигался, когда ветер трогал ветку тополя. Я смотрела на него.
Ничего не случилось.
Ничего.
