ГЛАВА 3. Юлька права

Юлька пришла раньше — она всегда приходит раньше. Сидела у окна в кафе «Горьковское» на Большой Покровской, листала что-то в телефоне, уже успела заказать блины и чай. Когда я вошла — подняла голову.

Не «как ты?», не «привет». Просто посмотрела — внимательно, без театра, как смотрит человек, который умеет читать по лицам и не нуждается в преамбуле.

— Садись.

«Горьковское» мы с ней нашли на втором курсе университета, выбирали тогда по принципу: тепло, не гонят, один чай можно просидеть три часа. С тех пор пьём нормальный чай и заказываем блины. Всё остальное не изменилось — те же столики в два ряда, тёмные фартуки, меню с пунктами, которые не трогали лет двенадцать. Только цены выросли так, что первый курс сейчас бы не потянул.

Я сняла пальто. Официантка подошла — чай и что-нибудь сладкое. Ушла. Юлька убрала телефон.

— Что случилось.

Не вопрос.

Я рассказала. Про подъезд, про лестницу, про открытую дверь. Про голос Нины Аркадьевны — тихий, ровный, культурный. Про тринадцать слов. Говорила без интонаций, как излагают факты: это было так, потом так, потом я развернулась и ушла. Юлька слушала. Блины к ней приехали в середине рассказа — она взяла вилку, но есть не стала, только держала.

Когда я закончила — положила вилку.

— «Потерпи ещё немного», — повторила она.

— Да.

— Одиннадцать лет.

— Да.

— Я тебе это говорила. Пять лет говорила — там что-то не то.

— Знаю.

— Но не говорю «я же говорила».

— Знаю, что не говоришь. Поэтому мы до сих пор дружим.

Она хмыкнула. Взяла наконец блин, отрезала кусочек.

— Что делаешь?

— Наблюдаю. Собираю.

— Долго?

— Пока не будет полная картина. С конкретикой.

— Зачем конкретика?

— Потому что без неё он скажет «ты преувеличиваешь». — Я взяла свой чай, горячий, подержала двумя руками. — А с конкретикой — нечего сказать.

Юлька жевала. Смотрела в окно — по Покровской шли люди, медленно, куда-то вбок, как ходят там, где некуда торопиться. Потом повернулась ко мне:

— Алён. Ты понимаешь, что главный вопрос — не про неё?

— Понимаю.

— Про него.

— Знаю, Юль.

— И?

— И поэтому медлю. Если бы она была просто злодей — всё просто: собрала вещи, ушла. Но он...

— Хороший человек, который делал плохие вещи, не замечая, — перебила Юлька.

— Примерно.

— «Примерно»? — Приподняла бровь. — Одиннадцать лет он нёс тебе мамины приговоры и думал, что это его мысли. Это — что?

— Это воспитание. Он один, она одна. Он вырос с тем, что её слово — последнее. Это не злой умысел.

— Намертво вшитая программа, — сказала Юлька.

— Грубо. Но да.

Она допила чай. Налила из заварника ещё.

— Слушай. Когда будешь говорить с ним — запомни одну вещь.

— Ну?

— Не говори про маму. Говори про него. Что происходит с ним. Иначе он закроется — и всё, разговора нет.

Я смотрела на неё.

— Это из личного опыта?

— Из личного. Дорогостоящего.

Юлька была замужем семь лет. Муж был хорошим человеком — все так говорили. Только его мать приезжала без предупреждения и оставалась на неделю, и он не мог ей сказать «мама, позвони сначала». Юлька три года пыталась объяснить — через маму. Потом научилась говорить через него. Было уже поздно.

Мы никогда не говорили об этом вслух. Я знала — из двадцати лет дружбы.

За окном по Покровской шла женщина с коляской — толкала медленно, говорила ребёнку что-то. Старик с собакой. Собака останавливалась у каждого дерева — у неё свои дела, свои маршруты, своя система.

— Юль. — Я взяла шарф со спинки стула. — Он тебе нравится? Дмитрий?

— Нравится, — она ответила без паузы. — Нормальный мужик. Видно, что любит. Видно, что слепой в одном конкретном месте.

— Слепота лечится?

— Иногда. — Пожала плечом. — Если человек сам хочет видеть.

Мы расплатились — она первой, как всегда. Вышли на Покровскую. Ветер был мартовский — холодный, но уже без злобы. Юлька обняла меня коротко, по-деловому.

— Как поговоришь — звони.

— Позвоню.

Она пошла в сторону площади Минина. Я стояла на улице с шарфом в руках — кисти трепал ветер.

«Видно, что любит».

Видно — кому? Ей, со стороны? Или мне, изнутри, без стекла между нами? Я пыталась вспомнить последний раз, когда это было очевидно и бесспорно — без оговорок, без «но», без чьего-то третьего голоса рядом.

Вспомнила.

Значит, есть.

Значит — надо.