ПРОЛОГ. Тринадцать слов

В подъезде на улице Белинского всегда один и тот же запах: сырая штукатурка, кошачий угол у батареи на первом этаже и ещё что-то неуловимое — то ли старое дерево, то ли просто время, которое здесь осело намертво, как жилец, которого никто не выгоняет.

Лампочка на втором этаже мигала через раз. Я знала это уже три года, каждый раз отмечала — и каждый раз забывала сказать Нине Аркадьевне: вот бы сменить. Она бы сменила сама, без меня, — и именно так, чтобы я об этом знала.

Правый каблук поскрипывал на каждом шагу — в ремонт, давно, руки не доходили. Сумка с тетрадями тянула плечо вниз. Семь уроков, пятница, мартовский серый свет в узком окне между вторым и третьим. В квартире Нины Аркадьевны горел свет — видно было ещё с улицы. Я не позвонила. Шла мимо после работы, с остановки. Дай, думаю, зайду. Она всегда говорит, что я захожу редко.

На третьем этаже я остановилась.

Не потому что устала. Просто — голоса.

Дверь соседки Горшковой Валентины Петровны стояла приоткрытой на два пальца — как бывает при долгих разговорах, когда про дверь уже забыли. Из щели тянуло варёной картошкой и сдобным, сладковатым.

Голос Нины Аркадьевны — тихий, отчётливый, привычно культурный. Я его знаю так, как знают звук, который слышишь каждую неделю одиннадцать лет подряд: ровный, без лишних интонаций, как текст, который выучили наизусть и больше не нужно проверять.

— ...Митеньке с ней совсем неудобно, она же не наш человек, я ему так и говорю — потерпи ещё немного...

Нога с занесённой ступенькой замерла в воздухе.

Я не переставила её — просто стояла, держась за перила, и пальцы сами собой сжались, вдавив в подушечки холодную облупившуюся краску. Не резкую боль — просто ощущение края. Металл под ладонью, твёрдый и равнодушный.

Из-за двери — голос Горшковой: добродушный, чуть громче, — «Ну что ж, Ниночка, это всё понятно, конечно...» — и они дальше говорили про дачу, про лекарства, про затяжную зиму.

Я не шевелилась.

Потом — не знаю зачем, наверное, учительский рефлекс — пересчитала. Когда нужно что-то зафиксировать точно, я считаю слова. «Митеньке с ней совсем неудобно» — пять. «Она же не наш человек» — пять. «Потерпи ещё немного» — три.

Тринадцать.

Я разжала пальцы. На ладони осталась красная полоса от краски. Я посмотрела на неё секунду. Потом опустила руку.

Развернулась. Пошла вниз.

На первом этаже рыжий кот с тёмным пятном на лбу — вечный, невозмутимый — проводил меня из своего угла у батареи и отвернулся. Его не интересовало ничего выше второго этажа.

Умный кот.

На улице бил мартовский ветер — холодный, деловой, без намёков на тепло. Я шла к остановке и думала одно. Не думала — чувствовала: как будто долго смотрела на размытое и оно вдруг встало в фокус. Та же картинка. Просто резкая.

Одиннадцать лет.

Столько Нина Аркадьевна советовала сыну потерпеть ещё немного.

Пока я выходила замуж — потерпи. Пока мы делали ремонт — потерпи. Пока я работала, варила борщ, спорила с Дмитрием из-за каких-то пустяков и мирилась, надевала на семейные встречи самый яркий шарф и улыбалась, улыбалась — потерпи. Пока одиннадцать лет жила с ощущением, что в собственном доме недостаточно своя, — потерпи ещё немного.

Автобус пришёл через семь минут. Место у окна. Сумка с тетрадями на коленях. За стеклом плыли серые дома, редкие прохожие в тёмных куртках, одинаковые подъезды — один за другим, один за другим.

«Не наш человек».

Интересно. А кто — наш? Что для этого нужно? Другое происхождение? Другой город, из которого приехала? Другой отец — не тот, что на пенсии в Арзамасе, а какой-нибудь более правильный, с более правильными связями и более правильной профессией?

Дом встретил тишиной — Дмитрий ещё не вернулся. Я разулась, прошла на кухню, включила чайник. Встала у окна.

Далеко, за крышами Автозаводского, торчали трубы — тонкие, тёмные, терпеливые. Между ними — кусочек Оки, чёрный, блестящий.

Одиннадцать лет — это четыре тысячи дней с лишним. Каждый из которых она говорила ему: потерпи.

Значит, так.

Посмотрим, кто из нас умеет ждать.