ГЛАВА 1. Тринадцать лет плюс налоги

Гости ушли. Геннадий домыл посуду, вытер руки полотенцем, сунул голову в комнату: «Нин, ты чего, спать не идёшь?» Я сидела за кухонным столом с листом бумаги и сказала: «Иду, иди сам, я немного посижу». Он не стал уточнять. Никогда не стал бы — это не его манера, уточнять.

Дверь спальни закрылась. Я взяла ручку.

Бухгалтер считает всегда. Это не профессиональная деформация — это способ думать. Когда у тебя в голове хаос, берёшь лист и раскладываешь по столбцам: дебет, кредит, итог. Хаос не исчезает, но становится видно, где именно он находится.

Я написала вверху: «13 лет».

Потом стала писать под этим всё, что помнила.

Первый столбец — даты. Не все, только те, которые сейчас всплыли сами. Тринадцать лет назад — ремонт в детской, Геннадий «пропадал на работе», я злилась и делала всё с рабочими. Одиннадцать лет назад — он взял кредит на оборудование для сервиса, не сказал мне заранее, я узнала случайно, когда пришла выписка. Объяснил: «не хотел беспокоить». Девять лет назад — новогодняя ночь, он уехал в час ночи, сказал, прорвало трубу в сервисе, вернулся под утро с запахом не трубы и не сервиса. Я спросила. Он сказал: «ну что ты, Нин, вечно ты». Я решила: показалось.

Показалось.

Второй столбец — деньги. Тут я работала медленнее, потому что тут надо точно. У Геннадия сервис — пять работников, постоянная клиентура, обороты я примерно знала по его же словам. В семью он приносил ровно столько, сколько ему было удобно. Я никогда не требовала отчёта — считала, что это унизительно. Теперь сидела и прикидывала: если сервис давал столько, сколько он говорил, а в семью шло столько, сколько он давал — куда делась разница? Я знала ответ. Просто раньше этот вопрос не был сформулирован.

На листе получалась некрасивая картина.

Рассвет пришёл незаметно — сначала окно из чёрного стало серым, потом серое стало белёсым. Герань на подоконнике проступила из темноты по одному горшку. Я сидела, смотрела на лист. Четыре столбца, мелкий почерк, три страницы.

Услышала, как в спальне скрипнула кровать. Потом шаги. Геннадий вышел на кухню в трусах и майке, волосы смятые, глаза заспанные — пятьдесят лет мужику, а спросонья всё равно выглядит как большой растрёпанный мальчишка. Это всегда меня умиляло. Сейчас я смотрела на него и думала: четыре тысячи семьсот сорок пять дней.

— Чего не спишь? — Он зевнул, полез в холодильник.

— Считаю.

— Чего считаешь-то в пять утра? — Достал кефир, открыл прямо у холодильника, отпил.

— Так. — Я убрала лист под газету, которая лежала на краю стола. Зачем убрала — не поняла сама. Рефлекс.

— Ну считай. — Он поставил кефир, зевнул ещё раз. — Я ещё посплю часок. Будить не надо, у меня сегодня Витька сам откроет сервис.

— Хорошо.

Он ушёл. Я достала лист обратно.

Вот прямо сейчас надо было спросить. Он стоял в двух шагах, сонный, без защиты, без заготовленных объяснений — самый уязвимый момент. Спросить: Геннадий, кто такой Артём? Просто и прямо, как цифра в смете.

Но я не спросила.

Потому что я знала: спросить — значит услышать ответ. А ответ я уже знала. Вопрос был только один: зачем мне это подтверждение прямо сейчас, в пять утра, после дня рождения, пока у меня в руках только три страницы и ни одного доказательства, которое можно положить на стол как закрывающий документ.

Я работаю с документами двадцать пять лет. Я знаю: прежде чем предъявлять претензии — собери полный пакет.

Встала, поставила чайник. Пока грелась вода, смотрела в окно на двор: пустой, осенний, две машины под окном, скамейка с облупленной краской. Обычный самарский двор в пять утра. Никаких откровений, никакой драмы — просто двор.

Чай я заварила крепкий, без сахара. Села обратно.

Четвёртый столбец я назвала «Артём». Написала то, что знала: двенадцать лет. Значит, родился тринадцать лет назад — плюс-минус. Это первый год, когда Геннадий начал «пропадать». Совпадение — любимое слово людей, которые не умеют считать.

Я умею.

Пятый столбец — «Свидетели». Тут я писала медленно, потому что каждое имя давалось с усилием. Кропотов — знал, раз сказал вслух, раз знал имя и возраст. Кто ещё? Я думала. Вспоминала. Три года назад на нашей же кухне Зинаида Матвеевна сказала странную фразу: «Гена, ты бы определился как-то». Я тогда решила, что это про сервис — он тогда думал брать второй бокс. Зинаида Матвеевна смотрела в свою чашку, и Геннадий ей ответил: «Мам, не сейчас». Я занималась горячим и выбросила из головы.

Зинаида Матвеевна знала.

Я написала её имя в пятый столбец. Рука не дрогнула — я давно заметила за собой: когда по-настоящему больно, тело не реагирует сразу. Сначала идёт работа. Потом тело разбирается само.

В семь утра я убрала лист в папку с надписью «ЖКХ квитанции» — Геннадий к этой папке никогда не подходил принципиально. Вымыла чашку, вытерла стол, поставила горшок с геранью ровно по центру подоконника — он съехал за ночь на два сантиметра.

Геннадий вышел в половину девятого, свежий, в рабочей куртке, с ключами в руке.

— Ты так и не спала?

— Поспала немного. — Я налила ему чай.

— День рождения удался? — Он взял чашку, улыбнулся той самой улыбкой, которую я когда-то любила за лёгкость.

— Удался. — Я смотрела на его руки на чашке — руки механика, тёмные полоски под ногтями, старые часы с металлическим браслетом. Я дарила эти часы на его тридцатилетие. — Езжай, опоздаешь.

Он уехал. Я достала папку «ЖКХ квитанции».

Шестой столбец я назвала просто: «Дальше». Пока он был пустой. Это ничего — у меня всегда так: сначала собираю данные, потом заполняю этот столбец. Торопиться некуда. Четыре тысячи семьсот сорок пять дней никуда не денутся.

В понедельник у меня работа. Квартальный отчёт, сверка с поставщиком по третьему корпусу, совещание в два. Жизнь идёт своим ходом — она не знает, что у меня на кухне три страницы мелким почерком и пустой шестой столбец.

Я закрыла папку. Убрала на полку между кулинарной книгой и сборником судебных решений по трудовым спорам — тоже Геннадий никогда не открывал.

Потом умылась, оделась, накормила герань водой.

Хорошо.