ПРОЛОГ. Сорок семь свечей

Стол я накрывала с утра.

Не потому что не успевала — просто люблю, когда всё сделано заранее и можно потом не суетиться. Холодец застыл с ночи, борщ томился с восьми утра, селёдка под шубой стояла в холодильнике накрытая плёнкой. В четыре я надела блузку с перламутровыми пуговицами — единственную нарядную вещь, которая есть в моём шкафу и которая мне идёт, — поправила очки и посмотрела на стол. Двенадцать тарелок. Всё ровно, всё на месте. Хорошо.

Геннадий пришёл за час до гостей, пах бензином и своим неизменным мылом «Хвойное» — мыло это он покупает с девяностых, ничего другого не признаёт. Чмокнул меня в висок, спросил, чем помочь. Я сказала: ничем, иди переоденься. Он пошёл.

Двадцать четыре года. Всё привычно.

Гости начали подтягиваться в семь. Светка явилась первой с огромным букетом хризантем и бутылкой наливки, которую настаивала сама — вишнёвая, тёмная, в трёхлитровой банке с наклейкой «Светкино, не трогать». Андрей приехал с девушкой, имя которой я всё время забываю — Катя, кажется, или Таня. Высокая, молчаливая, смотрит в телефон. Зинаида Матвеевна пришла без пяти семь, в перламутровых бусах и с вишнёвым вареньем в маленькой баночке с бантиком. Варенье она делает каждый год, всегда в одинаковых баночках, всегда с бантиком.

Потом Кропотов — Олег, Генин приятель ещё с тех времён, когда оба ковырялись в чужих машинах за копейки. Большой, шумный, с красным носом, который краснеет ещё больше уже после первой рюмки. Обнял меня, сказал: «Нинок, ты не стареешь, слово!» — я поблагодарила и поставила перед ним тарелку с холодцом. Потом соседи с четвёртого — Вася и Рита. Потом Людмила из нашей бухгалтерии с мужем. Всё.

Стол шумел, как положено. Геннадий тостовал — говорил про мою надёжность, про то, что я «скала», что на такой женщине держится дом. Я слушала и думала: скала — это же что-то неподвижное. Что-то, о что всё время натыкаются. Но выпила, сказала спасибо, улыбнулась.

Сорок семь лет. Надо же.

Где-то между горячим и тортом я встала налить чаю. Просто встала — тихо, никто особо не заметил, разговор за столом катился своим ходом. На кухне было хорошо: тихо, пар от чайника, запах маминой герани с подоконника. Я достала чашки, поставила в ряд, взяла чайник.

Вот тогда из комнаты донёсся голос Кропотова.

Он уже был хорош — это по интонации слышно: такое добродушное, чуть расплывчатое, когда человек говорит громче, чем собирается. «Гена, ну ты молодец, и там управляешься, и тут, и вообще — этому Артёмке уже сколько, двенадцать?..»

Чайник был в руке.

Я стояла и слушала тишину, которая случилась после. Долю секунды — а потом Геннадий что-то сказал, негромко и быстро, Кропотов засмеялся чему-то своему, зазвенел чей-то стакан, разговор потёк дальше. Как будто ничего не было.

Артёмка.

Двенадцать лет.

Я поставила чайник на плиту. Стояла и смотрела, как зажигается синий огонь под ним. Считала — сначала не понимала что, просто считала. Артёмке двенадцать. Двенадцать лет назад я как раз затеяла ремонт в детской под Андрееву комнату — Андрей тогда пошёл в девятый класс, я хотела сделать ему нормальный письменный стол, книжные полки. Геннадий тогда «пропадал на работе». Я злилась — не сильно, привычно. Ремонт делала сама с рабочими.

Тринадцать лет назад.

Я взяла поднос. Поставила чашки — шесть штук, ровно. Налила чай. Вышла из кухни, вошла в комнату, поставила поднос на край стола.

Кропотов сидел красный, ел холодец с хреном, не смотрел в мою сторону. Геннадий разливал наливку — рука твёрдая, лицо спокойное. Зинаида Матвеевна смотрела в свою тарелку.

Я села на своё место. Взяла вилку.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте тогда десерт.

Светка пошла на кухню за тортом. Андрей что-то рассказывал своей Кате-Тане. Вася с четвёртого этажа спорил с Людмилиным мужем про цены на запчасти. Всё шло своим ходом.

Я ела торт и улыбалась, когда на меня смотрели, и думала только одно: тринадцать лет — это сколько дней?

Четыре тысячи семьсот сорок пять.

Это я посчитала быстро.

Гости начали расходиться около одиннадцати. Обнимали, желали здоровья, говорили: «Нина, всё было чудесно, ты умница». Кропотов уходил последним из гостей — не смотрел на меня, жал руку Геннадию, топтался в коридоре. На пороге обернулся: «Нин, ты прости, если что...» — «Всё хорошо, Олег, — сказала я. — Приятно было». Дверь закрылась.

Геннадий пошёл на кухню мыть посуду — он всегда это делает после гостей, это его часть. Я слышала, как зашумела вода, как звякнули тарелки.

Я стояла в коридоре.

Сняла с вешалки пальто — не надела, просто держала в руках. Зеркало в коридоре старое, в нём отражение чуть тёмное: женщина в блузке с перламутровыми пуговицами, очки, тёмно-русые волосы с сединой на висках. Сорок семь лет. Скала.

Я достала телефон. Нашла номер, который сохранила два года назад — тогда Тамара из соседнего отдела дала, сказала: хорошая женщина, если что понадобится.

Нажала вызов.

Прикрыла за собой дверь в комнату — тихо, чтобы не слышно было с кухни.